Северная панорама

ИВАН ИСТОМИН

Северная панорама


ЖИВУН
Роман

Глава первая
Прощайте, Мужи!


Северная панорама

1

Летели
стая
за
стаей
лебеди,
гуси,
утки…


    Мчались быстрее выпущенной из тугого лука стрелы.
    Радостный гомон оглашал поднебесье:
    - Клун, клун!.. Га-га-га!.. Свию, свию!..
    Скорей, скорей в родные гнездовья! В понизовье Оби - белые приполярные ночи, синие разливы рек и озер.
    Люди задирали головы, с нежностью встречали пернатых путешественников, кричали приветливо:
    - Давно ждем вас! Худа никогда не приносили! Давайте жалуйте к нам, на свою родину!..
    Теплели глаза, смягчались лица, ожиданием чего-то хорошего наполнялись сердца.
    Не зря молвится: доброе весной рождается…

* * *

    Именно в эту пору четыре семьи уезжали из Мужей на новое поселение.
    Все село только о том и говорило.
    Из Мужей еще никто не уезжал насовсем.
    Сто лет стоит село на крутом берегу Малой Оби, что течет вдоль Приполярного Урала. Первые поселенцы, начавшие рубить здесь избы, давно покоятся под могильными крестами. Было в Мужах с десяток дворов, теперь перевалило за полтораста. Вырастали дети, отделялись, строились. За лесом дело не вставало. Вокруг вековые кедры да лиственницы! Молодые семьи, словно поросли, коренились, пускали побеги. Те от себя. Так усадьба за усадьбой ширились Мужи. А еще случалось, по дремучему урману забредали сюда редкие странники - беглые. Приживались, обзаводились немудреным хозяйством. На всех хватало рыбы в Оби, зверя и птицы в тайге. Летом приходили пароходы, купцы забирали рыбу, пушнину, в обмен давали снасть, порох-дробь, ружья, соль, муку, картошку, лук, особенно любимый женщинами, - в чай его кладут, как ягоды. Водку - само собой. Жили. Сыты через край не были, но и голодом не сидели. На сторону не уходили. Разве девку какую замуж выдадут, отпустят в другое село, если своих женихов не хватало.
    Семьями уходили из Мужей впервые.
    А все Варов-Гриш, Гриша-балагур, забавник. Сдружился с Куш-Яром и пошел народ баламутить.
    Куш-Юр - что он понимает в зырянской жизни. Гологоловый! Неводил? Нет. Зверя промышлял? Нет. Политический… Кабы не пошел против царя, знал бы он, что есть на свете Мужи? Ну и живи, коль в селе остался. Назначили властью - ставь печать, речи говори, у кого охота есть - помозолит уши.
    Балагур, он и есть балагур - чего с Гриши возьмешь! Хлебнул горя на войне, в плену у немцев помытарился, домой еле ноги приволок, мать и жена не сразу признали - исхудал, как олень в гололедицу. Хоть и четвертый десяток живет, а в голове так ничего и не прибавилось, право слово. От дорогих могил уходит, от родных уходит, от своего народа. Уже не помрачение ли в уме?
    Так рассуждали иные старики. Их поддерживали другие:
    - За коим лядом людей с места сбивать? Зырянин - не ханты, не ненец, оседлый он спокон веков.
    Молодые - те горой за Варов-Гриша:
    - Молодец, что уходит! Мужи - земля-плывун. Бродница - грязь да лужи. Того и гляди, светлым днем утопнешь. В непросмоленных пимах - все равно что без обувки. На неводьбу ли, по селу ли - в броднях. Жаль только - не позвать будет дядю Гришу на посиделки, не послушать его певучей тальянки, нежных и шуточных песен, его занятных сказов про иные края, где малиц не носят, в пимы меховые не обуваются, где не бывает белых ночей, а люди живут в высоченных избах - одна над другой, и никакая лесина, хоть небо подпирает, не скроет этих изб, и ездят там люди на двух колесах - ногами вертят и катят, катят… Во-он где побывал, что повидал дядя Варов-Гриш! Бывалый мужик. Раз надумал ехать, значит, так надо, так хорошо. Пускай едет. Мы за ним следом.
    - Во-во, - ворчали старики, - куда балагур, туда и ветрогоны. Мужи - святое место! Вода-то в ближнем озере и зимой подо льдом не застойная, не заморная, без ржавого духа. Рыба в ней не дохнет. Из-за родников-живунов. Живун - место наше! Другое такое поищите. Деды-прадеды были не дурнее, знали, где домиться. Жили - слава богу! Кому что суждено, то и получали.
    Но, кажется, больше всех распалились женщины.
    - Ум у мужика спьяна и не так помутится. Но Елення, дурья голова, что думает? Мало ей! Старшенького своего, Ильку, так же вот сгубила. Поехала в путину к мужу и парнишку с собой потащила. В дороге застудила, на ногах теперь не стоит, руки - плети. Сейчас и меньшенького эдак же угробит. Накажет Господь ее!
    Мужики - хозяева и кормильцы - были сдержаннее в суждениях. Они пропускали мимо ушей ворчание стариков, восторги молодежи, бабью болтовню. В том ли дело что не сидится Гришу в Мужах?! Постоянную парму придумал. Вместе с бабами и детьми мужики едут - вот ведь что! Лодки - в складчину, невода-сетки в складчину, порох-дробь - в складчину, добычу - поровну и даже котел летом - общий, сколько ртов - столько ложек…
    Как до этого доходило, мужики-кормильцы запинались.
    - Твоя баба каждый год носит. Моя - раз рожала, и того Бог прибрал. Ты дюжину раз хлебнешь, а я - два…
    Хотелось решительно отвергнуть, но резкое слово с языка не сходило. Сказать недолго, а как промахнешься? Балагур-то он балагур, Гриш, однако себе не враг, очертя голову с детишками и бабой в ловушку не сунется. Может, так к лучшему?
    Часами посиживали, подымливали трубочками, мараковали - не прогадать бы. Мысли ворочались медленно и туго, все бралось в расчет.
    Припасы на исходе. Купцов ждать не приходится, новые начальники, вроде Куш-Юра, пускать их не стали. Обманщики, мол, людей обирают. Так-то оно так, да кабы в мир-лавке, "копративе" энтом, хоть бы мышь ночевала. А то харчей нет, винки и подавно. Куш-Юр бает - мор на Большой Земле. Дети мрут, женщины мрут, мужики мрут, словно рыба в тухлой воде. Земля посохла, потрескалась. Ничего не родит, как бесплодный олень-хабторка. И скотина дохнет. Вот ведь оказия какая, многопечальная! Верить - нет Куш-Юру, что самый большой начальник - Ленин - про северных людей тужит. Из амбара главный мир-лавки обещает чуток муки прислать. А больше ничего нет. Снастей и припасов и в главном амбаре тю-тю. Колчаки да богатеи извели, изурочили, ироды. Заводы, фабрики порушили, по винтику растащили. Шибко все изуродовано, вскорости не починишь. К нонешней поре не успеть. Вот уж что к будущей. Худо, очень худо. Как бы с оленями ягель зимой не щипать. Уж и так полно нищих, с сумой по селу ходят. Одна надея - на рыбу. Наловить ее, насолить, сколько можно… То-то и оно… А где промышлять-то? Все ближайшие угодья оскудели, даже озеро с живой водой… И где соль взять? И снасть прохудилась…
    - Однако балагур он балагур, Гриш, а смикитил, на новых, привольных угодьях да в складчину, верно, поболе наловишь и насолишь…
    И опять перебирали условия пармы, доходили до общего котла, запинались…
    - Пармой на неводьбу - куда ни шло. Это бывало в рыбалку. У соседа маленько соли, у меня какая-никакая снастишка. Вот супрягом и порыбачим. А кому, может, сподручнее сетишками сложиться, из двух-трех - один добрый невод изладят. Опять своя парма. Поневодят и разойдутся. Дележка - по уговору. На работника - пай, на двух - два пая. Или как по-иному. Никому не обидно. Никто не внакладе. Опять же - на обжитом месте. Новой избы не ставить, шмотья не перетаскивать, баб и детишек не везти. А тут - нате-ка. Поезжай насовсем к черту на задворки. Живи в лесу, как медведь. Да еще и охотничай зимой… пармою. А как? Ватагой, что ли, ходить на белку? Всех зверей перепугаешь. Охота - не неводьба. Зимой все одно промышлять придется врозь. Только как же тут с дележкой-то поровну? Один - хороший следопыт, меткий стрелок, другой - так себе, а третий - и ружье-то держать не умеет…
    - Ни к чему затея Гриша! Уж лучше жить, как привыкли, - на обжитом месте.
    Говорили вроде бы твердо, но нерешительно.
    Были и злорадствующие, из недавних сельских воротил.
    - Пусть, пусть дурачится голь неразумная. Шиш у них выйдет, к разбитому корыту воротятся… Без нас ни у кого ничего не выйдет!..
    А про себя думали - вот им-то, богатеям, не худо бы захорониться где-нибудь в тайге, подале от красных антихристов, пока не рухнет новая власть, не вернутся старые порядки…
    Пересуды разгорелись с новой силой, когда стало известно: с Гришем уезжает непутевый, шепелявый мужичонка Сенька, по прозвищу Германец. Все село смеялось. Вот так компания! Второго такого неудачника поискать надо. Сам ни к чему не тороват, да и баба хворая, цинготная, с зобом, Гаддя-Парасся - зобастая Парасся. А ртов шесть. В котел от него - ершик, а зачерпнет - осетра. Понятно, зачем едет, - на чужой счет пожить.
    Согласие войти в парму рыжего, скуластого Мишки Караванщика было еще одной охапкой хвороста, брошенной в огонь. Куш-Юр уговорил… Хитрый он, Гологоловый. Думает, люди не понимают. Хоть и полтораста дворов в селе, а не утаишься. Сиротка Сандра между ними встала. Сплавил, значит, соперника. Но Мишка-то как маху дал? Не шляпа ведь, парень в возрасте, двадцать пять ему, с беляками воевал, к купцам рыбацкие караваны водил.
Четвертым к переселенцам присоединился Гажа-Эль. Если кто ночами терзался, затылок почесывал, думу думал: не отправиться ли и ему на новое поселение, у того окончательно пропала охота. Гажа-Эль - мужик, конечно, работящий, силы ему не занимать, но ведь, бестия, всегда навеселе, одним словом - гажа, веселенький, вечно под хмельком. Спьяну спалил свою избу. Теперь ему все равно где жить. Потому и уезжает.

2

    Люди баяли, баяли, а Гриш будто и не слышал смехи-пересмехи, гнул свое. Осенью съездил к хантам за Большую Обь, выпросил угодья, исстари приписанные за ними. Видно, давно присмотрел. По первопутку снарядился туда с сотоварищами своими. По пути свернули в сторону, к двум юртам-развалюхам. Мужики разобрали их, перевезли на островок, отданный им, и, подновив, поставили две избы. Работали месяца два. Кухарила им сиротка Сандра, рослая, статная, кареглазая красавица. Чурка-Сандра, то есть Незаконнорожденная Сандра, как звали ее в селе. Все терялись в догадках, отчего девушка решилась на такой шаг. Ведь это было все равно, что отказать Куш-Юру и выбрать Мишку Караванщика. Разное говорили люди: мол, устала Сандра ждать, Куш-Юр все занят да занят. А тут еще вытребовали его в Обдорск на какую-то учебу-семинар. Зиму проездит, самое меньшее. А жить-то девушке надо, не век в няньках по чужим дворам мыкаться. Намекали на то, что Куш-Юр, видно, с изъяном, - за тридцать ему, а все холост. Мишка, знать, мужчина как мужчина. Да и похитрее Гологолового оказался - молчком, а обставил.
    Случилось то, что должно было случиться. Вернулись с обустройства с четвертой семьей. Сыграли свадьбу - Мишка торопил, пока Куш-Юра не было. А потом стали готовиться в путь-дорогу.
    И вот четыре семьи покидают Мужи.     Погода выдалась редкостная. Солнце щедро заливало землю, впервые с той недавней поры, когда приполярный день снова победил свою извечную противницу ночь, укоротив ее до воробьиного носа, обратив в прозрачную невидимку. Какая-то умиротворенность царила в природе. Было тихо, безветренно - шерстинка на малицах не шелохнется. На реке ни рябинки, ни всплеска, голубая, будто выстригли ее, как ленту, из неба вместе с редкими белоснежными завитками облаков и затейливыми цепочками птичьих стай.
    Лодки переселенцев стояли у взвоза-причала - целый караван: в голове каюк с мачтой, а за ним на буксире небольшой неводник-базьяновка и юркие калданки. Уезжающие грузили в них вещи, домашнюю утварь и прочий скарб, работали дружно, не отвлекаясь, чтобы под вечер тронуться в путь.
    Погрузкой распоряжался Гриш, признанный всеми за старшего. Он и выглядел степенней всех. Под стать ему был и Мишка, тоже дюжий детина. Но оба, не говоря о щупленьком Сеньке, все же уступали в силе широкоплечему, здоровенному Элю. Тому ничего не стоило взвалить на плечи тяжеленный тюк и бегом бежать по сходням к лодкам.
    К полудню на пригорке, чуть повыше причала, собралась толпа провожающих. Кроме родных, кумовьев, друзей и соседей пришли и посторонние. Их привлекало простое любопытство. Коротая время, провожающие любовались весенним разливом, летом птиц, переговаривались.
    - Погодка-то красная!
    - Бог постарался…
    - К добру!
    - Дружно работают…
    - В согласии…
    - А как же - пармщики? Одного теперь роду…
    Добрые слова, доносившиеся с пригорка, бодрили отъезжающих, льстило, что столько народу пришло проводить их. Когда солнце стало клониться к лесистому увалу, караван был загружен чуть не по самый край бортов. Откуда всего набралось! Людей, беднее переселенцев, в селе вроде бы не было, а, поди ж ты, только и место осталось - детишкам на корме каюка, где на стойках под брезентовым пологом устроили им постельки. Рухлядь кинуть бы - женщины ни в какую не давали. И то нужно, и другое. Здесь не запасешься, там не разживешься. Одних сетей обветшалых набралось пол-лодки. А как без них? Ну, а доски, рамы, кирпич, пусть и битый, - на новом месте этому цены не будет. Все пригодится… Не раз мужики соленым потом умывались, а бабы и подавно, пока все перетаскали.
    Осталось погрузить живность.
    Скоту перед сиденьем гребцов соорудили временные стойла.
    Привычные к подобным путешествиям, собаки, радостно повизгивая, сами запрыгнули в калданки. На всякий случай их привязали, чтобы обратно не выпрыгнули. Но собаки, похоже, и не помышляли о бегстве: смирно уселись и, высунув морды за борт, с удивлением разглядывали свои отражения в воде.
    Гриш в броднях вошел в реку, оглядел лодки, проверил укладку. Выйдя на берег, скомандовал женщинам:     - Заводите скот!
    Женщины, как ни устали, бегом бросились на пригорок. Там, за амбарами, на привязи томились три буренки и черный молодой бык. Женщинам хотелось поскорее управиться, тогда хоть словом перемолвятся с родными - когда еще увидятся и увидятся ли?
    Пучки душистого сена оказались хорошей приманкой, и коровенок легко завели на каюк. Но бык уперся возле сходней - и ни туда ни сюда: сердито мычал, мотал головой, норовя поддеть рогами своих погонял. Его и тянули за веревку, и палками понукали, а он только пятился.
    - Ну и беспутная скотина! - в сердцах вырвалось у Гриша. - На привольный корм везем, а он, дурак дураком, упирается. Эль точил лясы с селянами на пригорке, не принимал участия в этой возне. Но тут он решительно накинул на черную как смоль голову капюшон малицы, направился к лодке:
    - А ну-ка, покажу я ему сейчас, якуня-макуня! Волоките на сходни…
    Наперехват ему бросилась сухопарая Сера-Марья: казалось, она одна догадалась, что собирается делать муж.
    - Элексей, в уме ли ты? - Ее рябое лицо, из-за чего и прозвали ее Сера-Марья, Рябая Марья, побледнело.
    Но Эль и бровью не повел, вошел в воду, рядом со сходнями, и, поглядывая на сердито ревущего быка, изготовился к какому-то решительному действию - насупился, раздвинул полусогнутые руки.
    Уже не женщины, а ватага мужиков, словно на охоте, с гиканьем подгоняла рогатого упрямца. Оглушенный криком, обозленный палочными ударами, бык вполз на сходни. Эль рванулся, просунул руку животному под брюхо, обхватил его и, будто бревнышко, перебросил в каюк. Лодка закачалась и чуть не перевернулась. Воздушный прыжок не то ошеломил, не то остудил быка - он замолк, перестал реветь.
    Тяжело дыша, Эль откинул назад капюшон, отбросил со лба взмокшие смоляные кудри и, пошатываясь, вышел на берег.
    - Надсадился, поди? Ой, беда-беда! - Марья протянула мужу руки.
    - Ты что, Манюня! - прохрипел Эль. - Впервой ли мне?
    Толпа на берегу встретила его одобрительным гулом:
    - Быка на руках!
    - Ай да Гажа-Эль!
    Эль с удовольствием принимал похвалу. Гордо расправив плечи, стоял он между сынишкой и дочерью, которые тоже были счастливы от такой почести отцу.
    И переселенцы, и те, кто пришел их проводить, - все сбились в кучу, перемешались.
    Гриш был доволен. Вот уж Гажа-Эль выручил так выручил. То, что быка погрузил, - одно. Дух у людей поднял - вот что дорого. Больше всего Варов-Гриш боялся минуты отъезда. Дальняя ли предстоит дорога, близкая ли, надолго ли расставание, накоротко ли, по доброй ли воле, по нужде ли - последнее прощание самое тягостное. Женщин от слез не удержишь, а то еще и заголосят. Теперь-то не решатся - на празднике не плачут. Да, уж праздник. Вот Куш-Юр подойдет, скажет речь - и можно отчаливать. Самое время: солнышко начало облокачиваться на игольчатый увал.
    Внезапно на что-то решившись, он достал полинялый вещмешок, порылся в нем, вытащил солдатскую флягу. Отвинтил стаканчик, служивший крышкой, наполнил его доверху прозрачной жидкостью и бережно, боясь пролить, поднес Элю.
    - Получай награду, мать родная!
    - Эх, якуня-макуня! - Гажа-Эль не ожидал такой награды. Приняв стаканчик, обвел всех взглядом, подмигнул и, залпом опрокинув в рот, крякнул: - Хорош, чистейший! - Он не спешил отдать стаканчик Варов-Гришу - авось не поскупится, повторит - и блаженно улыбался.
    - Мало! Мало! Что ему шкалик! Да еще за быка! - В толпе, как водится, нашлись доброхоты.
    - Больше нельзя. Последний остаточек из мир-лавки дали нам - мало ли что в пути случится. - Гриш поспешно завинтил флягу.
    На всякий случай он вышел из толпы: мужики привяжутся - не отстанут.
    В стороне от людей стояла грустная Чурка-Сандра.
    - Ты что? - спросил Гриш.
    - Крестная не пришла. Намедни знобило ее, занемогла, поди. Ведь старая.
    - Эй, Караванщик! - окликнул Гриш. - Пуская сбегает Сандра к крестной-то.
    - А я, что ли, супротив? - неохотно отозвался Мишка. - Успеет, поди…
    - Я мигом. - Сандра благодарно сверкнула глазами и побежала по берегу с необыкновенной прыткостью для своей рослой фигуры.
    - А почто Куш-Юр-то не идет? - догнал ее голос Сеньки Германца.
    Сандру качнуло.
    "Кто тебя за дурацкий твой язык дернул, сатана? Мишка-то что подумает?"
    Она было приостановилась с намерением вернуться, но тут же отказалась: люди и в самом деле невесть что вообразят. Видит Бог, не вспоминала она Куш-Юра. Один раз всего подумала, отчего не идет он прощаться… со всеми.
    Сандра шла торопливо, шурша прибрежной галькой. Местами вода подступала к пригорку, но тратить время на обход Сандра не стала. Поднимая подол малицы и сарафана, она шла в бахилах по воде, благо было не глубоко, по щиколотку. Она добралась до небольшого амбарчика, стоявшего на невысоких столбиках-ножках, поднялась по трапу на галерку вокруг стен и вдруг лицом к лицу столкнулась с Куш-Юром.
    "Ой!" - вздрогнули они разом и отпрянули. В то же мгновение Куш-Юр подался вперед, заглянул в Сандрины глаза.
    - Куда это ты… спешишь? - выдавил он.
    Сандра зарделась, руки ее беспомощно повисли. Первая встреча наедине с ним после замужества. Все как-то не приходилось…
    - К крестной спешу, попрощаться, - негромко проговорила она по-русски, с легким акцентом. - Уезжаем мы, - добавила зачем-то и хотела юркнуть мимо, но Куш-Юр крепко схватил ее за руки.
    - Погоди! То и горе мое, что уезжаешь. Саша! Сашенька!.. Со мной не попрощавшись?! Сандра боялась поднять на него глаза. Ей вдруг показалось, что Куш-Юр вовсе и не высокий, не плечистый, а вроде маленький, худенький. Сердце у нее сжалось.
    - Прощай, Роман Иванович, - прошептала она, пытаясь высвободить руки. - Не поминай меня лихом…
    - Лихом?.. Да я… Присядем на минутку. - Тяжело дыша и не выпуская руки Сандры, он усадил ее на узенькую скамеечку у амбарной стены.
    - Ой, беда! Мне же к крестной не поспеть, ждут ведь меня…
    - Не уедут без тебя. Да и меня, поди, ждут. Подождут… - приглушенно сказал Куш-Юр, примостился рядом с Сандрой и привлек ее к себе.
    - Поздно! Голова моя покрыта баба-юром. Мне век жить с Мишкой.
    - Отчего не подождала, когда вернусь с Обдорска? Ты ж меня любила!
    Сандра, глотая слезы, отвернулась.
    - Ты хоть счастлива с ним? - в голосе его звучала искренняя забота.
    - Я не видала счастья, не знаю, что оно такое…
    - Любишь ты Михаила?
    - Куда денешься. Мужняя я теперь… А все тебя во сне вижу, о тебе думаю. - Она доверчиво улыбнулась и, словно испугавшись своего признания, вскочила, поправила кокошник под капюшоном.
    Куш-Юр сидел понурый, низко опустив голову. Эта скорбь удерживала сейчас Сандру сильнее, чем минуту назад удерживали сильные жаркие руки. Чтобы как-то утешить его, Сандра робко протянула свою горячую ладонь, слегка коснулась ею щек, лба Романа.
    На эту нежность Куш-Юр ответил глубоким вздохом.
    - Коль так случилось, будьте счастливы, - развел он руками, вставая. - Но знай, я по-прежнему люблю тебя. Не уживетесь с Михаилом, всегда приму… Если пожелаешь…
    - Будешь ждать, бобылем жить? - Сандра одновременно простодушно удивилась и возразила, но с благодарностью.
    - Да, - произнес он твердо. - Если любишь… - И, не договорив, он порывисто обнял Сандру.

3

    Тем временем на берегу продолжалась шумная беседа. Гажа-Эль, подогретый спиртом, хвастал:
    - Бык мне что, якуня-макуня! Раз-два - и на месте… Я запросто избу сдвину. Ага!.. Кабы не вражья пуля, - он ткнул себя под сердце, - каюк с берега на воду перенес бы! Да-а!.. С буренками, с быком, со шмотками!.. Вот тут прошила она насквозь. - Он снова ткнул под сердце. - Выбег сдуру-спьяну к реке, в Николин день в аккурат. Вижу - пароход причаливает. Думаю, водкой разживусь. А какая-то белая сволочь - бах!.. - Эль рассказывал так, словно слушатели ничего не знали об этой год назад приключившейся с ним беде. - На германке избег увечья, а тут натека. Иной сдох бы, а я выдюжил. Организма моя могутная! Болит вот только прострел иноди. Обидно, силы поубавилось…
    Эля слушали сочувственно, но, когда от последних слов он странно заморгал и рот его слегка перекосило, люди незаметно перевели разговор на другое. Благо и повод нашелся хороший - Гажа-Эль упомянул германскую войну, а рядом стоял Сенька Германец.
    - А ты что молчишь, Германец? Язык, что ли, в починку сдал? - крикнул кто-то, и сразу повеселели.     И у самого Сеньки - рот до ушей.
    - Гелманес… Сказете тозе, - прошепелявил он по-детски безобидно.
    Ничего особенного вроде он и не произнес, а люди вокруг покатились со смеху. Видно, вспомнилось им недавнее происшествие, случившееся с их земляком.
    Он хоть и мал ростом, а тоже призывался на германскую. Послали его с другими односельчанами в Печорский край Архангельской губернии. Таков был закон: всем обским зырянам призываться полагалось на родине дедов и прадедов. Через Березово, через Ляпин на оленях перевалили Урал, а там на лошадях через Изьву и Печору добрались до Усть-Цильмы. Много сотен верст проехали, не один месяц провели в пути. Всех рекрутов погнали на фронт, а Сеньку в солдаты не взяли - негодным оказался. Подался он домой.
    Вперед призывник ехал за свой счет, а назад и подавно. Обратного пути Сенька не предусматривал, припасов не приберег. Пришлось ему прирабатывать - где день, где неделю, то на пропитание, то на подводу. Обносился. Спасибо - какой-то раненый фронтовик по дешевке уступил изрядно потрепанную шинельку. Год с небольшим так вот и ковылял до Мужей.
    То ли устыдился он, что на фронт не попал, то ли покрасоваться вздумал, никто толком не дознался, - притворился Сенька, будто воевал и позабыл на чужбине родной язык, зато русский и германский узнал. Что-то шепелявил непонятное - слово русское, два каких-то тарабарских. Люди послушают-послушают, пожмут плечами, отойдут. А жене деваться некуда. Измучилась, бедная. Не разгадает, что скажет Сенька, не так сделает - он озлится, заругается, двинет чем попало!
    - Как это он у тебя починился, язык-то? - Гажа-Эль позабыл про свое ранение и вместе со всеми беззлобно потешался над товарищем.
    Сенька посмеивался, но не отвечал. Ну, да все и так знали подробности его "выздоровления".
    - Ты у женки молока попросил? - восстанавливал это событие Эль.
    - Ага.
    - А она?
    - Молоток подала…
    Воздух содрогнулся от дружного хохота.
    - Ты ее и обложил?
    - Обложил…
    - По-зырянски?
    - По-зылянски…
    - Не забыл! - раскатисто заливался Эль.
    Сеньку подозревали в хитрости - прикидывается, мол, кротким, так быстрее отвяжутся от него. Кроткого не обидят, кроткого пожалеют. Заявится когда к соседу, сядет и помалкивает, слушает, что говорят, а сам все морг да морг длинными ресницами. Знай - пришел в долг просить. Так и есть. "Ты ж старый не отдал и за лошадь не услужил", - скажет сосед. "Лазве?" - И так натурально почешет в косматом своем затылке - ну, истинно, забыл. "Горе ты гореванное, - скажет ему сосед. - Без тебя нищих полно, и ты клянчишь, а вполне работник. На лице твоем мох растет, а в голове что? Ветровей? Или лень твоя вперед тебя родилась, одолела тебя? На, бери уж. Ребятенок твоих жаль, да и жену твою болезную, зобастую да цинготную". Другой со стыда сгорел бы, а он поднимет маленькие глазки-чешуйки, заморгает - и до следующего раза. Ясно - хитрит. Оттого и не отступались от него люди, если попадался им на язык.
    Варов-Гриш со всеми посмеивался над Сенькой Германцем. Но всякий раз у него оставался осадок - как от недоброго дела. А может, он, Сенька, умом убогонький? Тогда насмехательство - зло. Люди, зла не желающие, иной раз, того не ведая, творя зло больше самых злых людей. Это и пересиливало в Грише колебание - брать или не брать Сеньку в парму. Жаль стало его. Бедняк из бедняков - домишко вот-вот повалится набок, хлев тоже скособоченный, весь в щелях, затыканных объедками сена да навозом, - как только коровенка там ютится. Словом, конь у него не родился, сани в лесу растут.
    Жаль стало ему Сеньки Германца и сейчас. Засмеют, пожалуй. При жене, при детях.
    Он сходил на каюк, достал тальянку и, еще на сходнях, растянул меха, завел веселую зырянскую песню:

Ах, широка улица, улица!
Ах, широка улица, улица!
Доли-шели, ноли-птели,
Ах, весела улица!..


    Кто устоит, не обернется, услышав песню? Вмиг Сенька был забыт, как будто его и не существовало.
    Но сам-то Гриш вскоре и не рад был, что достал тальянку: думал, раз-другой сыграет, но куда там! Впору отъезд отложить, столько просьб посыпалось - и ту спой, и эту…
    Устал Гриш, как никогда, и, подмигнув ребятишкам, смешно шевельнув черными усами, завел свои последние прибаутки:

Тут и песне конец,
С рогами жеребец.
Абезиха тощая,
Лябезиха толстая.
У соседа Вани
Коровенка в бане.
Казна бедна,
Колодец без дна.
Аксинья-кума
Свихнулась с ума:
Над избою на трубе
Вертится на пупе…


    Все знали - после скороговорок Гриш ничего не поет, не играет. Это конец. Но развеселившиеся селяне не отставали, давай и давай им еще - напоследок. Варов-Гриш отнекивался, слушатели упрашивали. Может, и упросили бы по такому случаю, как отъезд, да раздался зычный голос Куш-Юра:
    - Здравствуйте, поезжане! Здравствуйте, поселяне! - нетвердо по-коми, громко и торжественно приветствовал он.
    - О, председатель, здравствуй! Не заметили, как ты подошел!
    - Привет, Роман Иванович!
    Кто-то в возбуждении забылся, выкрикнул:
    - Здравствуй, Куш-Юр!
    На него зашикали, его в толпу затолкали: прозвищем уважаемых не обзывают, меж собой можно, а в глаза - Роман Иванович, председатель. Вишь, как он с народом - по-зырянски поздоровался!
    Неугомонные попытались перетянуть председателя себе в союзники - пусть заставит песельника еще что-нибудь сыграть-спеть, натешить им душеньку.
    Но веселье скоро унялось. Раз пришел председатель - значит, скоро отъезжать. Толпа сама собой распалась. Вокруг каждого отъезжающего собрались родные, близкие, друзья.
    Куш-Юр в сопровождении Варов-Гриша обошел весь караван, лодку за лодкой, деловито осмотрел укладку.
    - За шкипера сойдешь! Ты укладывал? - спросил он Гриша, когда возвращались на берег.
    - Все вместе. - Гриш видел - укладка понравилась председателю, и не захотел выставляться лучше других. Но похвала была ему приятна.
    - Чего опоздал? Уговаривались - когда солнце пойдет за увал - садиться. Я уж думал - не придешь, без тебя отчалим.
    - Да так… задержался… - Куш-Юр, зардевшись, снял ушанку, вытер вспотевший лоб. - Едете, значит? Это хорошо!.. - И поднял руку, прося внимания. - Товарищи миряне-зыряне!.. - обратился он опять по-коми.
    Неожиданно встретившись глазами с Мишкой Караванщиком, Куш-Юр растерялся, почему-то вообразив, что тот знает, из-за чего он задержался. Слова, которые он хотел сказать, начисто вылетели из головы. И речь получилась не очень складной и необычно короткой - не такой, как хотелось. Куш-Юр поспешил закончить, пожелав отъезжающим доброго пути и удачи.
    - Помните - здесь у вас верные друзья. Они всегда пособят в беде, - закруглился он и привычным ораторским жестом рубанул рукой.
    Этот его жест был воспринят как сигнал к отплытию, и все разом пришло в движение. Начались взаимные поклоны, рукопожатия, поцелуи. Родители, взяв детей на руки, понесли их в каюк. Гриш вел за руку старшую дочку Февру, на другой руке с преувеличенной осторожностью, как все мужчины, он нес грудного сынишку. Ильку никак не отпускала бабушка. Елення нетерпеливо поглядывала на свекровку. "Хватит, старая, отдавай Ильку, надо и мне садиться в лодку. Гриш сойти должен, с родней проститься". Старуха Анн понимала красноречивые взгляды круглолицей невестки, но не торопилась расставаться с внуком. Как умела, ласкала она мальчонку: то прижмет к груди, то на руках покачает, как на качелях, то малицу расправит, то пимишки подтянет, чтоб лучше сидели. Даже черного котенка, которого внучонок увозил с собой и держал на руках, погладит по шерстке, по белым лапкам.
    Наконец вздохнула, передала мальчика матери.
    - С Богом! Береги несчастненького. Путь-то ваш дальний, долгий, - прослезилась старая Анн. - Следи уж, сноха, за детьми. В тайгу уезжаете, в безлюдье. Кабы опять чего не приключилось, как с Илькой, не дай-то Бог!
    Не выдержала и Елення, зашмыгала носом.
    - Уж так-то тревожусь, так-то тревожусь… Ой, не заштормило бы… - Хотела сказать, мол, как в тот раз, когда брала с собой Ильку на рыбалку, но плотно сжала губы, испугавшись, что воспоминанием о пережитом горе опять накличет беду, и теснее прижала сынишку к груди, как бы желая уберечь его от новых напастей.
    - Ну, пошли сырость разводить при ясной погоде, - услыхала она за спиной притворно-строгий голос мужа. Он оставил грудника под присмотром сестренки и сошел поторопить жену. - Нечего носы вешать. Авось не зря наша выдумка-затея, - подмигнул Гриш Куш-Юру. - Еще кое-кого завидки возьмут.
    - Не хвали кошку, пока не поймает мышку, - иронически заметил старший брат Варов-Гриша Петул-Вась. - Тоже в скитники, по-вашему, подадутся? В прежнее-то время за старую веру в скиты уходили, а вы, стало быть, новую придумали? - Вась, как и Гриш, бывал в солдатах, слыл грамотеем, "читальщиком", новой власти сочувствовал, но организацию постоянной пармы на выселке не одобрял.
    - Не оговаривай на дорогу. - Старая Анн замахала руками.
    - Не время нам, браток, перечиться. Все наши с тобой говорилки переговорены, - старался быть сдержанным Гриш. - В душе нет занозы. Видно будет - чья правда. Опять же разделились мы, в избе теперь просторнее стало. Каждый сам себе и бог и черт. Так что живи и не поминай лихом. - Он протянул брату руку.
    - Я что? Я не против. К слову пришлось, - вяло тряхнул протянутую руку Петул-Вась.     - К слову! Люди все ж таки на новую жизнь настроились, а ты воду мутишь, - попрекнул его Куш-Юр.     Он отвел Гриша в сторону, заговорил уверенно, ободряюще:
    - Что сомненья гоните - хорошо! Поначалу, конечно, и заминки будут. А там, брат, все уладится. Выйдет у вас для примера другим. Без взаимовыручки из нужды не выбиться. Верно ты сказал: люди позавидуют вам. Духом только не падайте, будьте как в бою… - Это были те слова, которые, смутившись, Куш-Юр позабыл сказать в речи и которые сейчас лились сами собой.
    - Духом не падем, этого в голове не держим. Одна у нас дорога, и вертаться некуда. Доведем до делов, мать родная!     - Ну, ни пуха ни пера, поезжане! - Куш-Юр весело ткнул Гриша в плечо.
    - Надо бы отваливать, чтоб мокроты не развели, да Сандра где-то запропастилась. Отпросилась к крестной, мол, на миг, а нет и нет. Чертова кукла!
    Куш-Юр покраснел.
    Гриш понял, что некстати упомянул про Сандру, растравил сердечную рану друга. Досадуя на свою оплошность, он поспешил утешить:
    - Видать, не судьба, Роман Иванович…
    - Об этом не будем! - отрезал Куш-Юр и направился к каюку.
    Не доходя до лодки, он услышал обеспокоенный голос Еленни:
    - Сандры-то нет…
    Мишка Караванщик молчал. Поглядывая на Куш-Юра, он едва заметно улыбался, как бы говоря: "Ты здесь - я спокоен". Но Куш-Юр чувствовал - нет, не спокоен Мишка, притворяется, и на душе у него стало легче.
    Сандра прибежала упарившаяся, взволнованная. Растолкав людей у сходней, вбежала в каюк и заняла свое место на веслах, рядом с Еленней.
    - Все село, поди, обегала, - укорил ее муж.
    Сандра порывисто вздохнула, вставляя весло в уключину, мельком взглянула на толпу, увидела у сходен Куш-Юра и отвернулась, чтобы не выдать своих чувств.
    Вот и пришла эта минута…
    - Роман Иванович, побывай к нам! - помахал рукой Варов-Гриш.
    - Непременно!
    Куш-Юру показалось, что Мишка недовольно покосился на Гриша - зачем тот зовет его в гости - и еще раз повторил:
    - Непременно побываю!
    Каюк стал отваливать. Забулькала, забугрилась круглыми мотками вода. И на какой-то миг тем, кто был в лодке, почудилось, что не они, а берег с провожающими, со взвозом и амбарами качнулся и поплыл.
    За кормой, словно олений аргиш, вереницей выстроился караван лодок. А следом полетели пепельнокрылые, пронзительно кричащие чайки. О чем каркают они, что предрекают?
    Путники налегли на весла, и лодки, казалось, тоже воспарили между двух небес - действительных и отраженных в зеркальной воде.
    Ребятишки даже примолкли. Но не меньше, чем это ощущение высоты, их поразило то, что плывут они будто не вперед, а назад: колокольня посреди Мужей, казавшаяся сейчас вырезанной из синей бумаги и наклеенной на золотистое стекло, двигалась вместе со всем селом почему-то вперед.
    - Назад, назад едем! - удивленно воскликнул Илька.
    - Здесь самое быстрое течение, - прошепелявил Сенька Германец. - Середина реки, стрежень. Обратно тащит лодки. Вот перевалим за середину и поплывем вперед.
    Он сидел, крепко держась за руль. Улыбка не сходила с его лица, напоминавшего берестяную маску, - с острым подбородком, широким лбом, маленькими, как бедные чешуйки, глазами, над которыми словно приклеены пучки бровей из бурой и ломкой оленьей шерсти.
    Мальчик слушал внимательно, кивал головой, будто понимал. А Сенька и впрямь подумал, что все объяснил малышу. И чтобы доказать свою правоту, скомандовал срывающимся фальцетом:
    - Давай нажимай!
    Но и без его команды гребцы дружно работали веслами.
    Вскоре караван оказался рядом с тальниковым островом, узким и длинным, как бы разделившим реку на две части.
    Гребцы оставили весла, залюбовались родным селом.
    - Хорошее место выбрали когда-то старики, якуня-макуня, - нарушил молчание Гажа-Эль и сдержал готовый вырваться вздох сожаления: ему вдруг не захотелось уезжать.
    А женщины себя не сдерживали.
    - Кресты-то так и горят на солнце! Боже ты мой!
    - Родные крыши - вон, вон! Аж сердце щемит!
    - Красота-то какая! Мужи - будто пароход, - воскликнул Сенька Германец.
    - Красота, а мы покидаем, - хныкнула Гаддя-Парасся. - Кабы не нужда… Будь проклята эта жизнь!
    Неожиданно из-за реки донесся колокольный звон. Что тут началось! И взрослые и дети закрестились, да так истово, а женщины еще и запричитали:
    - Суббота ведь сегодня. А мы?! Не услышим более Божьего голоса. Не будет он ласкать и радовать души наши грешные в глухом лесу…
    Гриш беспокойно оглядел своих спутников. Прорвало все-таки, где не ждал. Раскиснут - тогда совсем беда.
    - Ну-ну, поехали. Чего завыли… - тихо сказал он.
    - Из-за тебя все! Увозишь вот!
    От жены он такого не ожидал. Но с ней было проще, ей ответил строго и твердо:
    - Ладно уж! Взялись, коль поехали. - И опустил весло на воду.
    Караван нехотя тронулся с места. Взрослые погрузились в невеселые думы. Зато ребятню охватил невероятный восторг. Вдоль острова расстилался ярко-желтый ковер первых весенних цветов, которые распускаются на еще холодной и затопленной земле.
    - Виж-юр, виж-юр! Желтоголовики! - радостно завизжали дети, перевешиваясь через борт и стараясь сорвать цветок. Удалось это только Февре. Остальных отогнала Гаддя-Парасся. Грести она не могла из-за болезни, и ей, к тому же кормившей грудью сынишку, поручили присматривать за детьми. Свалятся ведь сорванцы в воду, матери проклянут, да и про желтоголовики в народе говорят, будто они вредные. - Не сметь! - строго прикрикнула она на ребят. Но ребячий задор передался и ей, не удержалась, нарвала большую охапку, наделила своих детей, а потом и остальных.
    Недолго тянулись тальниковые заросли, усеянные желтоватыми сережками, похожими на игрушечных барашков. Показался конец острова, изрезанный ручьями и протоками. Каравану предстояло обогнуть его.
    - Скроются сейчас наши Мужи! - раздался непривычно громкий голос рулевого.
    Место было опасное, течение сильное, лодки могло занести на прибрежные камни и коряги, надо было грести и грести, но как удержаться, как не поглядеть в последний раз на родное село.
    - Прощайте, Мужи! Прощайте, Мужи! - печально вырвалось у всех разом.
    Люди затихли, когда скрылось за поворотом родное село. Какое-то время обманчивое представление, будто вот оно, перед глазами, поддерживал доносившийся из-за острова колокольный звон. Но вскоре и его не стало слышно.
    Тишина речного простора гулко отдалась в ушах.
    - Все! Теперь уже все! И Мужей не видать, и Божьего голоса не слыхать! - И женщины зашептали молитвенной скороговоркой: - Прощайте, Мужи! Прощайте, Мужи! Прощайте, Мужи!..

Глава вторая Далее...


   На главную страницу "Северной панорамы"
Северная панорама
"Северная панорама". При использовании материалов
ссылка на "Северную панораму" обязательна.


Яндекс.Метрика