Северная панорама

ИВАН ИСТОМИН

Северная панорама


ЖИВУН
Роман

Глава девятая
Гром с ясного неба

1


     В страдную летнюю пору северяне отдыхали только дважды - в Петров день и Ильин день. Особенно почитался Ильин день. Он приходился на самое теплое в этих краях время года. Даже зимой, в студеную пору, вспоминали этот день. Если кто плохо прикрывал дверь и напускал в избу холоду, оплошавшему выговаривали:
    - Тебе что - Ильин день сегодня? Дверь нараспашку!
    С Ильина дня заметно убывали белые ночи, становились прохладными и росистыми, а то и легкий иней выпадал, исчезали изрядно надоевшие комары. В страду Ильин день бывал долгожданным. И если к тому же еще он выдавался ясный, погожий, как вот на этот раз, после прошедшей накануне непогоды, то и вовсе хотелось отпраздновать его от души.
    Только как праздновать - ни хлеба, ни чаю-сахару, ни выпивки. Ни церкви на острове, ни хотя бы колокольного звону поблизости.
    Женщины Вотся-Горта были удручены. Ничто их не радовало - ни голубое небо, которое будто чисто-чисто вымели, как избу перед праздником, ни стоявшая необыкновенная, не иначе как божественная тишь, когда и травы и листья, словно зачарованные ослепительным блеском воды в реке, боялись шелохнуться под лучами яркого солнца.
    Мужики тоже слонялись хмурые. Накануне получили через Ермилку неутешительные вести от Ма-Муувема. И в недальнем от их острова селении Кушвож, как сказывал проезжавший мимо Вотся-Горта рыбак, мир-лавка все еще пуста. Ждут. В Обдорск, слухи ходят, муку и другое съестное доставили. Но ведь когда развезут по Северу!
    - Вон и рай, возьми да помирай! - мрачно острил Мишка Караванщик.
    Гажа-Эль и вовсе горевал. Варов-Гриш как мог утешал товарища. По правде говоря, ему тоже хотелось гульнуть сегодня на именинах сынишки Ильки. Хотелось и отвлечься от забот. Нехватка соли грозила сорвать наладившуюся было работу. Оставалось соли на два средних улова. Все это знали, и у всех опустились руки. Обещанный Куш-Юром катер не приходил, того и гляди, рыбу не во что станет складывать. Так что уже и не в одной соли дело. Но и путина не вечна. Всего обиднее - рыба больно хорошо шла! Лес начать разве рубить на две избы? Их, конечно, надо ставить. Но ведь лес валить - самая зимняя работа… А придется, наверно. Мужики без дела совсем расхолодятся.
    И тут вдруг к острову причалила Ермилкина калданка: приехал Ма-Муувем с Пеклой.
    Старшина прибыл в Вотся-Горт с рассветом. Но до полудня скрывался в чуме своего сородича. А лодку с продуктами спрятал в кустах.
    - Вуся! Вуся! Здравствуйте! Здравствуйте! - обрадовались гостям зыряне. Пусть Ма-Муувем и прибыл к ним с пустыми руками, надежда все же блеснула: зря не поедет.
    - Вуся! - сияли и ханты, здороваясь с хозяевами за руку, Ма-Муувем еще добавил по-хантыйски, складно: - Сяем путэн кавырта, корничаян лэсятта.
    Зыряне его поняли: "Кипяти чай да в горнице угощай", - засмеялись и сами давай шутить:
    - Чай давно готов, да где-то потерялась заварка…
    - И горница просторна, как мышиная нора…
    - Однако зайдем. Посмотрим вашу горницу. - Ма-Муувем почти свободно изъяснялся по-зырянски, однако предпочитал отвечать на своем языке.
    Гости направились в избу Гриша и Эля.
    Ма-Муувем, едва переступив порог, обшарил глазами углы избы и, найдя иконостас, стал перед ним навытяжку, мотнул головой, повернулся через левое плечо, снова мотнул. Трижды проделав так и ни разу при этом не перекрестив себя и не произнеся молитвы, он отошел от образов, чинно уселся на лавку. Пекла была некрещеной и не молилась. Она как вошла в избу, так сразу опустилась на корточки у входа: сидеть на стульях или лавке не умела.
    Женщины завели с гостьей негромкий разговор. Мужчины тоже беседовали чинно. Вначале, для приличия, похвалили погоду, потом помянули рыбацкие успехи и уж тогда заговорили о своих нуждах.
    Хантыйский старшина теребил усики, делая вид, что сочувствует затруднениям зырян, без конца "такал". Качал головой.
    Эль слушал, слушал эту беседу, в конце концов не выдержал, спросил напрямик:
    - Что же ты, старшина, пустой-то приехал? Неужто так ничего и нет у тебя? Ведь не жизнь у нас, а пагуба. В праздник и то не выпьешь!
    Ма-Муувем выждал минуту и ответил сдержанно, с расстановкой:
    - Ма-Муувем - старшина. Ма-Муувем - не купец. Купцов - нет. В мир-лавке тоже нет. Вам взять негде. Мне взять негде. Понимать надо. Ай-ай-яй! - воскликнул он, осуждая то ли непонятливость Гажа-Эля, то ли плохую жизнь без купцов.
    Наверное, оттого, что гость держался излишне настороженно, словно боялся выдать себя, Гриш не обманулся в ожиданиях. Дернув Эля за рукав, попросив его не вмешиваться, он сказал:
    - Соли да хлеба бы нам.
    - Соли привез я. Маленько, - негромко сообщил Ма-Муувем.
    - Сколько? - обрадовался Гриш.
    Ма-Муувем, прежде чем ответить, пристально вгляделся в загорелые, обветренные лица хозяев.
    - Мешок, может, будет, может, нет, - пояснил он неопределенно.
    - Маловато. Пармой неводим.
    - Сколько нашлось у меня, столько и привез. Но дорого стоит. Все теперь дорого. Во всем нужда.
    - Не дороже рыбы, чай. А то какой толк засаливать ее?
    - Сладим как-нибудь. Чего спешишь? - Ма-Муувем важно посасывал табак за губой. - Праздновать сперва надо.
    - А с чем праздновать-то? - простонал Эль. - Я б все отдал за сулею водки или лучше спирта.
    Ма-Муувем засмеялся:
    - А что у тебя есть? Рыба одна…
    - И рыба, и варка, и жир. - Эль широко расстегнув ворот линялой рубахи, стал гладить раненую грудь, возбужденно заходил по избе. - Бери, старшина! Все бери! Только спаси… Душу, понимаешь, томит, нетерпячка.
    Ма-Муувем сполз на пол, поджал ноги. Видно, устал сидеть на лавке.
    - Рыба, варка, жир… Моя семья - всего две жены да племянник. Своей рыбой сыты. Мир-лавке отдам - мне ничего. Верно?
    - Рыбы не хочешь, пушнину дам зимой! - Эль протянул ладонь - мол, давай ударим по рукам.
    Ма-Муувем ухмыльнулся:
    - Э-э, пушнина в лесу. Гуляет - не боится. Дроби-пороху нет. Да и охотники вы не больно шибко.
    - Ну да! - хмыкнули враз Эль и Гриш.
    Беседа длилась бы, может, еще долго, но бабы сообщили, что еда готова.
    Тут Эль вовсе вышел из себя:
    - Не буду праздновать без выпивки, якуня-макуня! Хоть гром Ильи на мою голову! Лучше завалюсь дрыхнуть!
    Ма-Муувем поднялся с полу, опять важно уселся на лавку.
    - Охо-хо! Ладно, выручу ради такого дня, - вздохнул он, задрал подол парки и вытащил сулею спирту.
    - Живем! - воскликнул Мишка Караванщик.
    Но Ма-Муувем отвел руку с бутылкой за спину.
    Однако сперва купить надо, потом пить.
    - Говори цену скорее, якуня-макуня!
    - Винка нынче ой-ой дорогая. Целую бочку рыбы стоит, наверно.
    - Да ты что! Как не стыдно обдирать нас? Мы ж работные, а ты не купец, - заторговались зыряне.
    - Ну, тогда два ящика рыбы, - резко снизил цену Ма-Муувем.
    Но и это было дорого. Женщины, прислушиваясь к торгу, заойкали, заахали.
    Мужики переглянулись.
    - Может, дадим? Отвалим два ящика? Где наше не пропадало! - вдруг расщедрился Гриш.
    - Дадим! По пол-ящика с рыла. Зато разговеемся! Спирт же! - Эль азартно потирал руки, топчась перед старшиной.
    И торг состоялся: бутылка перешла в руки Гажа-Эля.

2

    Праздновали на воле, у костра на лужайке: в избе было и тесно и душно. На расстеленном брезенте, как на скатерти-самобранке, в чашках, в маленьких деревянных корытцах, в берестяных лукошечках было все, чем богаты хозяева: вареная, жареная, малосольная рыба, варка, жир, сметана, творог, смородина и даже несколько сухариков.
    Ма-Муувема и Пеклу посадили на самое почетное место - против солнца. Рядом примостились Гриш и Эль, старые знакомые хантыйского старшины: нужно было окончить деловые переговоры. Остальные разместились где кому удобно. Садясь, все поджали ноги.
    - Будем делать пори, - весело провозгласил Гажа-Эль и помахал над головой заветной сулеей.
    Пори - хантыйское пиршество, часто с жертвоприношениями водяным или лесным духам. Гостям польстили слова Гажа-Эля, лица их расплылись в улыбке.
    - Сделаем пори в честь нашего Ильки. - Елення погладила по головке сына, сидевшего рядом с ней в чистенькой рубашке.
    Тот в смущении уткнулся в материн рукав. Ма-Муувем уставился на парнишку…
    - Именинник, значит. Жалко - курли с малости. Мой племянник - тоже курли. Однако большой, маленько мне помогает.
    Гриш спохватился:
    - А Ермилка чего? Позвать надо.
    Ма-Муувем остановил его.
    - Маленько ждать будем!
    - Начнем. - Гажа-Эль потянулся к чашке Ма-Муувема, чтоб наполнить ее первой, но старшина воспротивился.
    - Нам с женой, однако, не надо, не надо!
    Такого отказа требовала церемония вежливости. Хозяева в ответ должны как можно громче уговаривать гостя все же выпить. И они заговорили враз, каждый свое:
    - Почему же отказываешься! Нет, нет! Непременно выпей! Вкусный спирт!..
    - Ваша винка, вы купили. Сами пейте. Мы так покушаем. Верно, жена? - Ма-Муувем для вида советовался с Пеклой.
    - Ситы, ситы. Так, так! Пить не надо. - Иного Пекла и не смела сказать, но, жадно облизнув бледные сухие губы, она выдала свое подлинное желание.
    - Не-ет, эдак не годится! Ты у нас в гостях, да еще в день именин. Мы тебя уважаем. Выручил нас. И соль сулишь. Место тоже хорошее отвел нам, - не переставали настаивать хозяева.
    Наверное, старшина удовлетворился бы и менее усердным приглашением, но маслом кашу не испортишь. Ма-Муувем был из тех, кто меряет хозяйское радушие многословием. Все сказанное хозяевами было приятно его ушам.
    - Верно, верно. Ладно, ладно. Когда-нибудь вас угощу, - согласился он.
    Перед тем как выпить, каждый развел свою долю спирта водой из чайника. Хозяева перекрестились. Кивнули Ильке, поздравляя его с именинами да желая здоровья, и потянулись чокаться с хантами, старательно и звонко стуча чашками.
    Каждому досталось не так уж и много, особенно женщинам. Но спирт есть спирт и подействовал быстро.
    Елення выпила не все, оставила чуточку, развела водой еще послабее и поднесла Ильке:
    - А это тебе, имениннику! Хоть и мал ты. Да Бог простит… Пей, не бойся.
    Илька глотнул, поперхнулся, закашлялся до слез, захныкал. Мать, успокаивая, сунула ему в рот ложку икры, но мальчик тут же выплюнул ее.
    - Тьфу, кака бяка, винка-то!.. - проговорил он сквозь слезы.
    Вокруг весело засмеялись. Февра не удержалась, съехидничала:
    - Ну, Илька, будешь ты теперь пьяницей, как… - и не договорила, а лишь косо взглянула на Гажа-Эля.
    Тот, ни на кого не обращая внимания, сипел, причмокивая:
    - Еще бы бутылочку! Еще бы, якуня-макуня…
    - Не мешало бы! - Хозяева посмотрели на Ма-Муувема.
    Он самодовольно погладил усики:
    - Понравилась винка?
    - Шипко! - громче всех похвалил Сенька Германец. Он с каждым глотком спирта чувствовал себя храбрее и храбрее.
    Бабы тоже были не прочь повторить и потому лишь для порядка шикнули на мужиков.     - Будет вам!
    Ма-Муувем похлопал по другому своему карману.
    - Кажется, тут еще винка была, - сказал он, задрал подол парки и извлек вторую сулею спирта, мутного, наверняка разведенного.
    Мужики радостно зашумели, дружно потянулись к ней.
    И опять Ма-Муувем отвел руку с бутылкой назад, назвав цену более высокую:
    - Три ящика! - и для ясности показал на пальцах.
    - Ого! - вытаращили глаза мужчины, а женщины всплеснули руками:
    - Мать царица небесная! Разоренье!..
    - Не хотите, пить не будем. - Ма-Муувем собрался запихнуть бутылку обратно в карман.
    Знал - не устоят, такого еще не бывало. Не из жадности к водке, а так, из гордости. Бабы и те хоть за головы схватятся, а не очень запротивятся.
    Торг состоялся, и пир продолжался.
    Ма-Муувем снял парку, остался в красной рубахе и жилете. Нисколько не смущаясь, он продолжал угощаться спиртом, проданным за баснословную цену.
    Женщины, заметно опьянев, затужили: нет хлеба, жаль детей. Больше всех горевала Елення, не зная, чем отпотчевать сына-именинника.
    - Рыбы хочешь? - уже в который раз предлагала она.
    - Да нет же! - отворачивался Илька.
    - А варку? Или сметанки? Творогу, может, с молочком?
    - Не-ет. - Сынишка упрямо крутил головой. - Хлеба хочу. Мя-я-ягонького.
    У Еленни сжималось сердце: самого необходимого не может дать ребенку.
    Ма-Муувем окинул взглядом Ильку, покачал головой:
    - Худо, худо! Жалко именинника. - И вдруг встал на ноги. Чуть пошатываясь, подошел к воде и властно, по-хозяйски крикнул Ермилке - тот копошился возле чума:
    - Э-ге-гей! Лодку мою сюда! Живо! На мель, гляди, не посади!
    И все услышали ответ:
    - Сейчас, хозяин!
    Пармщики не знали, что и думать: уезжает старшина, даже не повеселившись. А как же соль?..
    - Елення, тащи скорее гудэк! Споем, повеселим старшину, мать родная! - тронул Гриш жену за плечо.
    Елення сбегала в избу, принесла тальянку. Гриш, приняв гармонь, как водится, подмигнул слушателям и, подыгрывая себе, задорно запел известную зырянскую песню:

    Ах, широка улица, улица!
    Ах, весела улица, улица!
    Доли-шели, ноли-шели,
    Ах, хороша улица!

    Мишка Караванщик слушал молча, Гажа-Эль и Сенька Германец стали нестройно подтягивать. Старшие женщины к ним не присоединились - петь с пьяными мужиками не принято. Но молодуха Сандра и с ней все ребятишки подхватили, как умели:

    Ах, живет тут девушка, девушка!
    Ах, живет тут девушка, девушка!
    Доли-шели, ноли-шели,
    Ах, красотка девушка!
    У девицы молодец, молодец!
    У девицы молодец, молодец!
    Доли-шели, ноли-шели,
    Ах, красавец молодец…

    Ма-Муувем, словно не выдержав, а может быть, с расчетом пуще развеселить и расположить к себе зырян, одобрительно крикнул: "Ям, ям!" - и пошел плясать по-своему, подпрыгивая и широко расставляя полусогнутые ноги, дергая плечами, локтями…
     За ним пустился в пляс Мишка, выписывая кренделя почище ма-муувемовских.
     Стало весело. Давно уж кончилась песня, а плясуны никак не останавливались, выделывали такие выкрутасы, что все животики надрывали.
     Тем временем Ермилка с отцом пригнали к берегу лодку старшины - большую калданку с шестью поперечинами, покрытую берестой. В лодке оказалось пуда четыре соли, а не "маленько", как хитрил Ма-Муувем, кроме того, два пудовых мешка муки, плитка чаю, фунта два запылившегося комкового сахару, две бутылки водки и больше фунта листового табаку.
     Зыряне глазам своим не верили.
     - Вот какой я добрый, - показывая товар, выхвалялся Ма-Муувем. - Ничего не жалею. А не богач какой-нибудь. Самому тоже надо.
     - Помасипо, помасипо! Спасибо, спасибо! - разноголосо, восторженно благодарили зыряне старшину, будто получали от него подарок или товар задешево. - Теперь мы малость спасены!
     Ма-Муувем не спешил начинать торг, называть цену. Он потребовал вначале рассчитаться за выпитый спирт. Пармщиков обидело недоверие к ним. Хмель кружил им головы, но они принялись перетаскивать на носилках в лодку хантыйского старшины ящики с рыбой. Возможно, они уже чувствовали себя одураченными, но отступить было невозможно: вдруг Ма-Муувем рассердится и увезет назад соблазнительные продукты…
     Старшина не поленился, осмотрел и обнюхал рыбу, вываленную из пяти ящиков в его лодку.
      - Ям, ям. Вот теперь будем торговаться…
     - Ой, беда! Опять, поди, разоришь! - забеспокоились женщины, теснясь возле лодки и не сводя глаз с продуктов.
     - Нельзя дешево. Никак нельзя. - Ма-Муувем говорил деловито, строго, будто и не пил, не плясал. - Но рыбы не надо! Денег не надо! Сегодня деньги одни, завтра деньги другие. Зря пропадут.
      - Да у нас и деньги-то не водятся. Кроме рыбы-варки, ничего нет. Убоги во всем, - не очень умело вел торг Гриш.
     - Охотиться-то будете зимой? - хитро сощурился Ма-Муувем.
     - Будем, будем. - Гажа-Эль все внимание сосредоточил на бутылках, торчавших из берестяного лукошка. - Заберем все! Верно, мужики?
     Недоброе, почудилось зырянам в намеке старшины. Пьяны были, а удержались, не выразили согласия с Гажа-Элем. "Опутывает, чай, как Ермилку? - переглянулись Мишка с Сенькой и, не сговариваясь, повернули головы к Гришу, как бы говоря: - Коли что, так на себя и Эля полагайся…"
     Странная ухмылочка блуждала по лицу Гриша. Не будь он под хмельком, пожалуй, призадумался бы над словами старшины, а сейчас лишь внутренне подсмеивался над ним.
     "Хитростный какой. Хочет поймать нас, как рыбешек! Самому бы не оказаться в дураках. Не то время! Сельсовет, чай, не даст обмошеннить нас. Заберем, пожалуй, в долг, а там поглядим. Нужда-беда вон какая…" Он подмигнул товарищам: не бойтесь!
     - Так как же, мужики? Забираем добро под пушнину? - напирал Гажа-Эль.
     - Беспременно! - как о давно решенном припечатал Гриш. - Договоримся за пори-пированием, мать родная!
     С согласия Ма-Муувема зыряне перетащили соль и муку в сарай, подсыревший табак разложили сушить, водку поставили на праздничную скатерть-самобранку - гулять так гулять! А остальное отдали бабам на дележку.
     - Счастье-то какое! Даже чай-сахар ради Илькиных именин! - ликовала Елення.
     Радовались и подруги, давно уже тосковали они по настоящему чаю. Но продукты словно жгли им руки; деля их, женщины сокрушались:
     - Как рассчитаемся-то, мужики? В долги ведь непросветные залезаете спьяну-то…
      - Ничего, женки! Тайга богата, мы пронырливы. Расплатимся, - успокаивал их Гриш.
     Ма-Муувем с довольным видом вторил ему:
     - Расплатятся, расплатятся! Надежные мужики! В долг даю, знаю - хорошие охотники. - А про себя он еще раньше решил: "Не смогут уплатить пушниной, отберу вон того быка, который возле сарая ходит. Никуда от меня не денутся. Не на своей земле промышляют. И юрты не ихние…"
     Снова запировали.
     Ермилка привез отца и жену с детьми. Они тоже присоединились к трапезе, выложив на стол и свое скромное угощение - сушеную рыбу.
     После новой чарки Ма-Муувем повел торг. Он вытащил из кармана заранее приготовленную палочку - "долговую книжку" зырян. За все оптом он запросил тридцать связок беличьих шкурок - по десяти штук в каждой связке.
     Наглость старшины отрезвила зырян. Мишка Караванщик протяжно свистнул. Женщины в отчаянии заметались: и отдавать продукты не хотелось, и брать было нельзя.
     "Если принять без торга назначенную цену, - прикидывал Варов-Гриш, - Ма-Муувем заподозрит неладное…" И назвал:
     - Двадцать связок!
     - Пятнадцать связок, и то уйма! - удивился нерасчетливости товарища Гажа-Эль. - Добывать-то ноне нечем, да и будет ли еще белка…
     - Будет. Ноне шишек много, - уверенно заявил Ма-Муувем.
     Он принял цену Варов-Гриша. Добавил, что шкурку дорогого зверя - чернобурки или песца - примет за несколько связок беличьих.
     - Быстро рассчитаетесь!
     - Оно так, да зверь-то еще в тайге ходит-бродит, - поосторожничал Гриш.
     За торгом с неослабным вниманием наблюдал Ермилка. Он не выказывал своих чувств, внешне оставался спокойным, ко всему безучастным, но про себя сокрушался: вот и зыряне попадают в сети старшины. Ермилке уж и подавно терпеть. Наверно, Гриш пьяный сильно. Большой долг!.. Никогда не кончат платить. Ермилка знает… Но молчать должен. Худо будет - старшина разгневается. Помирай тогда…
     Ма-Муувем быстро сделал ножом на широкой гладкой палочке двадцать зарубок, потом привычно расщепил ее надвое. На одной половине ниже зарубок вырезал свой "ёш-пас" - родовой старшинский знак - в виде оленьих рогов. Эту половину передал Гришу. На второй дольке попросил его поставить свой "ёш-пас". Варов-Гриш концом ножа выцарапал на палочке первые буквы своего имени и фамилии. И старшина спрятал долговую палочку в карман своих залосненных штанов.
     - Палочка надежнее бумажки, - сказал он удовлетворенно. - Палочка не вымокнет, не испортится. Долго терпит.
     Гриш повертел свою палочку, размышляя, на кой ляд она, но, подражая старшине, сунул ее себе в карман.

3

     Марья, жена Ермилки, и старая Пекла старательно заслоняли свои лица от сородичей мужчин краями платков, но, опьянев, позабыли об этом строгом правиле, а под конец и вовсе сняли платки. Потерял степенность, сделался безмерно шумным Ма-Муувем. У всех на глазах он обнимал Марью, лобызался с нею. А Пекла, не стесняясь, миловалась с Макар-ики. Сам Ермилка то ли не замечал ничего, то ли делал вид, будто равнодушен к ухаживаниям старшины за его женой. Он раскачивался из стороны в сторону и протяжно пел какую-то бессловесную песню.
     Гриш снова взялся за тальянку. И зыряне под его нестройную игру заголосили кто зырянскую песню, кто русскую.
     - Ух, веселая выпиваловка-едаловка! - выкрикнула довольная Гаддя-Парасся. Как и другие женщины, она ради праздника приоделась. Вино разрумянило ее, от хорошего настроения морщинки на лице разгладились. Куда только девалась ее обычная озлобленность. Время от времени Парасся чему-то лукаво улыбалась, может быть, мыслям, бродившим в захмелевшей голове. А может, ее смешили жаркие взгляды синих Мишкиных глаз. Взгляды эти ловила она на себе. Они приятно волновали ее, не на Сандру пялит Караванщик глаза!
      Мишка в самом деле не спускал глаз с Парасси, дивился: "А ведь ничего бабенка. Телесами обросла. Вот тебе и шкилета болезная!" Приятную перемену в Парассе он отметил еще раньше и время от времени ловил себя на мыслях о ней.
     "Конечно, Парасся не так уж молода, и зоб ее не красит, - думал Мишка сейчас. - Зато баба, видать, не из холодных к мужику - вон сколько детей нарожала. А Сандра и не хворая, да не больно охоча до мужниной ласки, по сию пору почему-то порожняя. Нет, не по Мишке угадала жена. А может, Сандра и не любит его? С Романом раньше крутила. В Вотся-Горте бельишко ему стирала. Окромя их двоих, никого тогда на берегу не было".
     От этих мыслей Мишке сделалось обидно.
     Было уже под вечер. В небе, как случается в такой день, стали собираться белопенные вихрастые облака, предвещая грозу. Ханты поспешили покинуть празднество, отказавшись допивать оставшиеся полбутылки. Их не стали удерживать.
     Жара и вино разморили людей. Но расходиться никому не хотелось. Гажа-Эль плеснул себе в чашку остатки спирта, выпил и, уставясь помутневшими глазами на свои могучие руки, вяло лежавшие на коленях, уныло запел по-зырянски:

     Ох ты, солнышко мое, -
     Молодое ты житье!
     Молодое ты житье,
     Эх, веселое бытье!..

     - А ну, горлань понятливей! Я эту песню не слыхивал, - потребовал Мишка. Рослый, широкий, будто разбухший от выпитого, Гажа-Эль закачался и запел громче:

     Я к пятнадцати годам
     Уж работал тут и там,
     А двадцатый год минул -
     Я в семье уж утонул…

     Мишка вставил тут со смешком:
     - Ну, на это ты способен. Вон какой бык!
     - Пык, пык, - с трудом пошевелил губами Сенька. Он давно клевал носом и, совсем окосев, свалился на бок. Мишка похлопал его по остренькому плечу:
     - Ты тоже пык, только маленький. Спи! Баю-бай!
     Гажа-Эль, ничего не видя и никого не слушая, продолжал изливать свою печаль в песне, которую, похоже, тут же и складывал:

     Я в семье-то утонул -
     Туже пояс затянул.
     Стал трудиться день-деньской -
     Лес валил в тайге глухой.
     На замерзшем хлебе жил,
     Вечно рваный я ходил,
     Спал под елкой на снегу,
     А все время был в долгу…

     Голос Гажа-Эля задрожал, вот-вот сорвется, перейдет в рыдание. Мишка перестал над ним подтрунивать.

     Всю-то жизнь я как во сне,
     Будто лодка на волне:
     Закружил водоворот,
     И верчусь я круглый год…
     Нету крыльев, чтоб взлететь,
     Нет и сил, чтоб усидеть.
     Так зачем же я томлюсь?
     В лес пойду и удавлюсь!..

     Тут Гажа-Эль поднял мокрое лицо, вскинул вверх правую руку, левую приложил к сердцу и с горькой усмешкой пропел концовку:

     Эх ты, счастье ты мое, -
     Солнцеликое житье!
     Солнцеликое житье, да,
     Эх, блаженное бытье!

     - Толковая песня. - Мишка казался менее всех пьяным. - Только соленой водой-то умываться не след. Бабье это дело!
     Гажа-Эль тяжело поднялся на ноги, смахнул рукой слезы и, пошатываясь, ударил в грудь кулаком:
      - Про мою житуху эта песня! Я всю жизнь мытарствую. Силищи во мне уйма, а пользы нет. Опять в долг залез заодно с вами. Вся душа у меня в синяках, як-куня-мак-куня!
     - М-да-а, солнцеликое житье! Хуже не надо, - пригорюнился и Гриш.
     Песня Гажа-Эля нагнала на него тоску, и весь сегодняшний праздник показался никчемным. "Эх, нужда-беда наша!.. Был бы Куш-Юр рядом, взять бы этого обирателя за загривок да потрясти, как Озыр-Макку!.. А мы его еще поить-угощать". Варов-Гришу показалось, что долговая палочка через прореху в кармане царапает тело. Он нащупал ее, поправил, чтоб удобнее лежала, и первый раз подумал со страхом: вдруг сделка с Ма-Муувемом всамделишно оцарапает?
     "И-го-го-го!" - вдруг раздалось громкое ржание. И перед осоловевшими мужиками из-за раскидистых тальников со стороны заливного луга предстал Гнедко.
     - О! Гнедко! - закричал Гажа-Эль. - Почуял, что хозяин пьян. Спасибо, друг! Отведем душу горькую! - И, спотыкаясь, поплелся к коню.
     Конь стоял по брюхо в траве, красивый, упитанный, вылощенный. Он высоко поднял голову и тревожно помахивал хвостом.
     "И-го-го-го!" - заржал Гнедко снова и, подрагивая мускулами, шагнул навстречу Гажа-Элю. Мишка привстал на колено.
     - Вот дурной конь - дрожит, а идет на расправу. Тьфу!
     - Привычка. Оба дурни, черт бы их побрал! - Гриш с трудом поднялся: - Не люблю издевательства над скотиной. Уйду! Да и гремит вон. Буди Сеньку! - И, прихватив гармошку, заковылял к избе.
      Гремело все чаще. Потемневшие тучи закрыли солнце. Порывы ветра приносили крупные капли дождя. Вот-вот разразится гроза. Мишка призадумался, что делать с Сенькой, мертвецки пьяным. Оглянулся. Рядом никого - бабы и ребятишки разбрелись по домам, только Эль вертелся вокруг коня, держась за его гриву, похлопывал да поглаживал Гнедка по сытым бокам.
     На минуту выскочили из избы Елення и Марья, торопливо забрали посуду, остатки еды и скрылись.
      Мишка выругался и только примерился, как ухватить Сеньку в охапку, - вышла на двор Парасся, заметно пьяная.
     - Вот лешак, как налакался! - сказала она с досадой. - Тащи его скорее домой!
     - Зачем домой? Там духота. В сарае прохладней, быстрей вытрезвится, - отозвался Мишка. И хотя один мог бы легко перенести Сеньку, крикнул Парассе: - Бери давай за ноги, а я под мышки. Помогай!
      Они приподняли бесчувственного Сеньку с земли, понесли к сараю.
     - Твоя-то Сандра тоже уморилась от водки. С непривычки, поди. Спит, храпит в избе, - зачем-то сказала Парасся.
     - Да?! - обрадовался Мишка.
     Войдя в сарай, он приказал:
     - Дальше пронесем, дальше, вглубь. Ему там будет лучше, и мы укроемся от ливня.
      Блеснула молния. Парасся торопливо прошептала:
     - Свят, свят, свят…
     Они положили Сеньку в дальний угол, меж бочек с рыбой, на ворох высохшей травы, отошли немного в сторону, стали у другого такого же вороха.
     Открытую дверь словно занавесило тугими струями воды, льющимися из распоротого молниями неба.
      - Теперь он спит еще крепче. Ни черта не слышит. - Мишка жарко дыхнул в лицо Парасси.
     - Спит. А мы-то как проскочим к дому! Ох и льет! Боже ты мой! - Она вздрагивала отчего-то, вроде тревожилась.
     - Ни одной души близко, одни мы, - будто успокаивая ее, выдохнул он и придвинулся совсем вплотную. Парасся не шелохнулась. Он обнял ее, притянул к себе:
     - А ты похорошела…
     Парасси отшатнулась от него, дернулась в слабой попытке вырваться.
     - Ой, беда! Что ты делаешь? Мишка… Миша… Миш…
     В это время промокший до костей Гажа-Эль вел за гриву к сараю послушного коня. Не доходя до сарая, он, видно, вспомнил, что кнут висит на стайке, на самом венце. Эль свернул и побрел к стайке, что-то бормоча. Там нашлась и узда.
     Гажа-Эль привязал Гнедка к толстой старой березе, рядом со стайкой, и, захлебываясь ливнем, под адские раскаты грома изо всей своей богатырской мочи стал стегать коня:
     - За все мои муки!.. За рану в груди!.. За спаленную избу!.. За новые долги!.. За могутную силу, что задарма пропадает!.. Задарма пропадает!.. Як-куня-мак-куня!..


Северная панорама
"Северная панорама". При использовании материалов
ссылка на "Северную панораму" обязательна.


Яндекс.Метрика