Юрий Афанасьев

Северная панорама


ВОНЗЬ

Проснулась Обь от зимней спячки, напоила половодьем протоки и сора, разродилась в июне богатым вонзем — массовым ходом рыбы.
Серебристые косяки сиговых устремлялись из Обской губы в дельту, которая распахнулась в поперечнике до 60 километров, разлилась на самостоятельные реки. Плоскодонные сора —разливы, где в половодье глубина не превышает двух-трех метров, быстро прогреваются, изобилуют кормом, Обь установила свой мудрый и древний порядок, очередность, кого допустить к этим кормушкам.
До прихода вонзя в протоках и сорах успевают отнереститься язь и щука. Из сиговых—белой рыбы — первым косяком заходит сырок: нервная, подвижная рыба уже за месяц-полтора наполовину прибавляет в весе. Вслед за ним подходит горбоносик пыжьян. На первый взгляд его можно спутать с сырком, но опытный рыбак и в темную пору отличит пыжьяна по узкому тельцу, по середке которого пробегает рядок пупырчатой скользкой чешуи. Да и икра у него зернистая, крупная. Нагуливается он около заходов в протоки, но не обходится и без соров. Если уж и здесь не наберет сил, то не постесняется во время нереста поживиться икрой сырка, чира (щокура) или даже своей — за что в одно время и был в опале у ихтиологов.
Вторым вонзем называют в июле—августе ход муксуна и щокура, серьезная рыба — по 2—3 килограмма вытягивает. Взять эту рыбу можно на русле плавной, донной сетью. А с первыми заморозками жди налима, готовь для него фитили — несколько колец, сужающихся на конус и обмотанных мережей, или строй похожие на них гимги, сплетенные иногда из прутьев. За всем надо успеть рыбаку—найти, выловить; но река обеспечила человека и на завтрашний день.
В августе, со спадом воды, сора остаются сухими. Сырок скатывается в Обь «прочистить кишку»—в пище он больше не нуждается, жировой плавник (он бывает только у сиговых) налился янтарным жиром. Готовится сырок к нересту. Родильными домами ему служат горные ренки Сыня и Войкар, невдалеке друг от друга бурно стекающие с Уральских гор. За лето очистились плесы и нерестовые ямы, половодьем вынесло весь мусор, вода стала иссиня-темной, стерильной, зубы приятно ломит от ее прохлады. Горные реки отдохнули за весну и лето от сиговой рыбы, только в самых верховьях, на каменистых порогах нет-нет да тяжело плюхнется таймень или радужно сверкнет пером-веером красавец хариус. Вот сюда-то перед ледоставом и устремляются сырок, пыжьян, щокур. Заложи такую рыбку непоротой в кадушку, придави камнем, а через неделю до того она нежно высолится, что вся розовато просвечивает, в кишке-то более ничего несъедобного нет, запрещено при нересте питаться рыбе, строго соблюдает она диету.
Горячее время для рыбака летняя путина. День и ночь гудят на обской волне моторы. Раскаленное солнце, затухая к вечеру, чуть-чуть подпалит горизонт и снова начинает искриться уже утренней зарей.
Со всех рыбацких поселков табором, с семьями сплываются рыбаки-ханты к Оби, не спеша устраиваются на плавных песках в балках, а то и просто взгромоздят в сторонке свое древнее жилище-чум, покрытый берестой. Они приехали сюда не только рыбачить, но и жить. Берега оглашаются радостным криком детворы, и вторит этому крику жадный клекот белокрылых чаек-халеев из ближайших соров
— Режь сеть! Утонешь, аси!
Тяжелая деревянная лодка тупорыло громоздилась на волну, но ее снова и снова, словно щепку, сбрасывало в темную ложбину, и тогда по-звериному оскаленный гребень, разбрызгивая мутную пену, жадно перекатывался через борт. Курли Иван Федорович, или как он себя называл, Кифан Фетрыч, широко расставив ноги, цепко держался за режовку, которую от болтанки скрутило жгутом. Сина, прикусив цветастый хантыйский платок, чтобы не сорвало его ветром, до синевы в пальцах сжимала гребь в руке, другой вычерпывала котелком воду. Это обреченное спокойствие родителей бесило Юрху вдвойне.
— Режь сеть!— в который раз надсажал он горло, объезжая “вокруг бударки на «Прогрессе» и не решаясь подъехать вплотную, чтобы не повредить тонкий дюралевый борт. «Что кричать-царапаться,— ворчал Курли.— Сетка не твоя, сетка государственная, капроновая, три провяза,,. Режь сеть — ой, хитрый какой, кто платить будет... От камня отцеплю, тогда хоть сколько кричи,..» Бударка металась носовой частью из стороны в сторону, но словно пойманный за ногу тынзяном олень, корму ее тянуло на дно. «Прогресс» выбросило рядом, с лодкой, мотор вхолостую вспорол воздух над ухом и заглох. Курли не успел поднять голову, как его отбросило назад. От удара топором струной лопнула сеть —и бударка, сбросив груз, облегченно захлюпала, заковыляла на волне.
— Вот так,— Юрху снял фуражку, вытер ею взмокшее лицо, встряхнул влажными светлыми кудрями, успокоенный проводил взглядом невдалеке качающийся «Прогресс». Отец, оттопырив нижнюю губу, растерянно сидел на дне лодки с обрубком сети в руках.
— Кто тебя притащил па Каменный песок, на своем месте не хватило рыбы?
— Тесно там, друг друга ждешь, как в магазине с тощей сумкой... Один плывет, другой сидит, курит, песни пост. Что за работа,— нехотя отмахнулся Курли.— На Каменном песке много муксуна бывает, отдыхать сюда приходит...
— И решил с таким веселыциком на камни податься?— кивнул Юрху на мать, которая, обливаясь, с жадностью пила воду из котелка.— Л если бы утонули? Плавать-то все равно не умеете, хоть у реки родились.
— Зачем купаться-плавать, я пе рыба... Лодка есть, чтобы плавать. А государственную сеть утопил — я не виноват, сам обрезал.
— Сеть выдадут, а жизнь на складе пе получишь.
— Разве бригадир жизнь кому спасает?—набычился отец.— Что говорить, поедем, в свою лодку садись... Сетку получу, по сетку научить ходить по дну надо, под водой,— отвернувшись от сына, расщелинкамн глаз он всматривался но горизонту вздыбленной Оби, где челноком ныряла чья-то лодка. Рыбак, стоя на корме, словно перегораживал реку, выметывая донную сеть. Помаячив балберамн, она грузно скрывалась под водой.
— Зачем сердишься, аси?—примирительно взглянул на отца Юрху, зацепил свой «Прогресс» багром, привязал к бударке.— Рыбак ты опытный, иди ко мне в бригаду, хорошего весельщика дам. Хватит мать таскать с собой, мучить на рыбалке. Вместе легче работать будет...
— Вместе только собаки из корыта едят, и всегда дерутся. Как вместе можно работать, если один лучше знает, другой — нет, один больше делает, другой спит. Я ой как много знаю — сеть зря в воде не мочу. Зачем мне вместе. Хочу один план делаю, хочу — два. Всегда почетный, всякий начальник здоровается, как налим улыбается. Ты тоже так мог жить,— ткнул пальцем Курли в сына,— однако не хочешь. В бригаднрки записался, за всех решил рыбку ловить... Иди, ешь из их котла. Не манн, я па твои песок не пойду. Сейчас поеду в свой Сухпол, отвязывайся...
— А мне тоже туда надо,— подмигнул Юрху матери. Сипа не вмешивалась, но было видно, как ее угнетал разговор отца с сыном, она уже наполовину выщипала бахрому из платка.— В Сухполе мои рыбаки,— пояснил отцу Юрху,— ждут меня.
— Зачем привел?—нахмурился Курли.
— К зиме готовиться, поисковое звено создали, зимой в ямах будем рыбу ловить.
— Если не знаешь, где рыба ходит, как ее подо льдом будешь искать?—презрительно бросил Курли и надолго замолк. Всем своим видом он старался показать, что не признает в сыне бригадира. Разве такой представлял он жизнь сына после его возвращения из армии? Другие сразу в свой дом прискачут, а Юрху покуролесил после армии неизвестно где да еще и привез оттуда невесту. Для баловства жить собрался или уж совсем голова мохом забита — разобраться не может, где хорошо, а где плохо.
Юрху же не мог освободиться от немого упрека отца и, чтобы избавиться от неловкости, перелез в носовую часть лодки, сел рядом с матерью. С женитьбой, конечно, получилось у него глупо, но почему быть злопамятным, какое это имеет отношение к работе? Как легко Юрху казалось организовать бригадный лов. Вот придет вонзь,— думал он раньше,— и по его командирской воле закипит работа на реке. Не закипела, кроме одного звена, все остались на месте, все шло по-старому. Иногда он терялся от бессилия что-либо изменить, переубедить рыбаков. В эти минуты ему казалось, что отец сдерживает в себе злорадство, и, к своему стыду, Юрху в голову приходила мысль, чтобы не повезло однажды отцу в путину, чтобы обошел его вонзь, чтобы он наконец понял, за что борется Юрху.
Сине из-за ссоры отца с сыном нечасто приходилось вот так близко разглядывать родное лицо сына. Повзрослел Юрху, губы тверже стали, улыбка не кочует на них веселой, беззаботной птицей, как раньше, и у глаз прорезалось по морщинке: от дум прорезались, от забот. Разве нельзя понять друг друга? Отчего ссорятся даже родные люди? Сина осторожно протянула руку и положила на колено Юрху, сын горячо, с благодарностью пожал ее.
Лодка мягко врезалась в илистый берег. Мать с сыном заспешили к молодым рыбакам, Курли же, увидев вскопанную под картошку землю около избушки, нахмурился, присел на бревно, выброшенное половодьем. Вытащил суконный кисет. Пойма Оби на глазах разбухла, и Курли подумал: не зальет ли в этом году его избушку, одиноко стоявшую вдали от поселка. Раньше ему казалось, что он такой же вечный и сильный, как эта река. Однако нет, ошибся немножко. Каждый год, с уходом льда, Обь возвращается сильной и молодой, а он, Курли, стареет. В ком же повторится его сила и мудрость? За свою долгую жизнь немало вырастил Курли детей. От первой жены шестеро. Однажды зимой не вернулась она в избушку: ледяной северный ветер закружил ей голову в дороге, сманил к предкам. Через год утонул на рыбалке брат Курли, оставив троих детей. Породнился Курли с его женой, Синой. Всех вырастил. От совместной жизни еще родился сын —Юрху, родился в тот же день и месяц, как и он сам. И Курли понял: это его счастливая судьба, Юрху — его сын, в котором должен он повториться. Редкое явление у хантов — родиться белоголовым. А у Юрху волосенки белые» мягкие, как у северной куропатки. Осторожным в ласках с ним был Курли, боялся как бы шершавой, натруженной рукой не сделать сыну больно.
Отслужил Юрху в армии, повзрослел, да только все напрасно — чужим он стал для отца. Потерял в нем надежду Курли — и все потерял, сам бы не смог ответить, для чего сейчас живет.
«Ну, пусть,— думал он,— судьба обманула его, но почему сын не хочет жить с ним вместе? Своего гнезда не свил, разбежались с женой, погрызлись—почему не вернуться в родительский дом жить? Пусть судьба обманула Курли, но ведь Юрху его сын, рыбак. А какой же мудрости ловить рыбу научился он?.. Ездить по пойме на «Прогрессе» и подгонять ленивых? Хоко! Сейчас картошку придумали сажать, всю землю около избушки расковыряли. Когда ее ханты садили, кому она нужна? Силы некуда девать? Курли видел, как сажают картошку в поселке, баловством считал это занятие: только бездельники в большом поселке могут сажать картошку, тыкаться по лесу с ведром — собирать ягоды и грибы. Даже мужчины там этим занимаются. Тьфу!..»
Курли сплюнул под ноги и покосился на хохочущих ребят, которые заканчивали вскапывать огородик. Может, оттого Курли и живет, что надеется: когда-нибудь Юрху возьмется за ум, это все временно, не может же он, Курли, уйти из жизни без веры в сына, без надежды на него. Еще в детстве решил Юрху посадить около избушки несколько лиственниц. Когда они росли в пойме на островах, где одна трава да таловые кусты? Всегда человек искал хорошее место, дерево-лиственницу, около него селился, священным его считал, украшал шелковыми лоскутками, А Юрху не спросил у тайги разрешения, из родного гнезда вырвал несколько лиственниц, пересадил к избушке. «Пусть — сказал,— тебе не так скучно будет здесь, на деревья будешь смотреть, птички будут прилетать...» Ласковый, конечно, Юрху, плохого не хотел сделать, но Курли крепко тогда испугался этих деревьев, ждал несчастья. Правда, к изумлению Курли, лиственницы прижились, вот и теперь на них, словно зеленым бисером, проклюнулись мягкими перьями клейкие иголочки... Лиственницы прижились, но Курли их боялся. Вот и женитьба Юрху игрушечной получилась, стыдной — может, тоже лиственницы виноваты?..
Юрху присел рядом с отцом, сбросил брезентовые верхонки, потер красные волдыри.
— С непривычки,— примирительно улыбнулся он, встряхнул солнечными кудрями.— Теперь будем ждать урожай, аси. Северная картошка, говорят, лучше сохраняется, да и на морозе из поселка не привезешь... Найдем рыбу в ямах, много людей приедет—всем картошки хватит.
Курли презрительно передернул плечами.
— Рыбу не умеешь ловить — картошка не спасет, брюхо картошечное будет, как мешок с песком тяжелое, а глаза — по-волчьи голодными... Поисковое звено, кто когда рыбу искал? Рыбу ловят там, где она есть. В свой живун около избушки не пущу...
Юрху задумался. Взял он на себя ответственное, новое дело—организовать зимой поисковое звено. Летом, при вонзевом ходе рыбы, поймать несколько центнеров сырка или муксуна за день — дело нетрудное. Рыба везде: и по руслу реки, и в сорах, пока к осени не уйдет вода, и в протоках. Но зимой, с замором, когда не хватает в воде кислорода, рыба скатывается в Обскую губу, прячется в глубинах, ямах, или пасется у живунов. Как ее разыскать под ледяным панцирем, чтобы впустую не долбить метровый лед, не жечься на морозе? Не каждый рыбак зимой решается заняться подледным ловом, бросает рыбалку при первой или второй неудаче, когда возвращается из глубинки с ворохом сетей, превратившихся в сосульки—и без единой рыбины! Так зиму и проводит в поселке, где-нибудь на другой работе, где потеплее, рядом с домом.
— Не может Обь быть нерыбной, даже зимой, аси?— Юрху пристально и с вызовом посмотрел на этца,— Мы ее все равно найдем; однако, думали, что ты нам поможешь... не зря здесь в Сухполе поселились когда-то наши предки. Все места, наверное, вокруг знаешь.
Курли, казалось, не слышал сына, и Юрху с раздражением почти крикнул:
— Государственный план надо выполнять, понижаешь... и зимой его надо выполнять!
Довольный вспыльчивостью сына, Курли удостоил Орху взглядом.
— Каждый раньше селился в своем месте, из других родов не приходили к нему рыбку ловить... Тебе скажу, зачем этих привел?—кивнул Курли на трех парней, пристраивающих на огороде из таловых жердей изгородь.
«Вот хоть этот, из рода толстолапой Росомахи,— сторопливо разглядывал Курли рыбаков и по внешнему виду каждого находил сходство с его отцом или дедом —Давно это было, а помнит Курли. Осетра поимал, чужому человеку продал, очень тот просил. Отел этого, Росомаха, пожаловался на него начальнику. Целый месяц потом Курли бесплатно рыбу ловил, штраф платил. А этот—из рода Чебак — его деда тоже помнит Курли. Держал Курли лошадь. Весной плохо с сеном было, Чебак помог—целый воз привез. Курли хорошо его наградил лису дал, сетку хорошую дал. Лошадь сено съела, поехал за своим, последнее место было — вместо сена увидел одни голые колья. Привез ему Чебак его же сено А Толстолобый вон как пыхтит-старается, весь остров, наверное, собрался копать, хотя тощий, как дядюшка... Может, ничего плохого не сделал, а может?.. Однажды Курли очень устал, с рыбалки возвращался на тяжелой бударке, уснул — лодка на мель пошла. Толстолобый мимо проехал, не остановился. Правда, может, видел, может, нет. Однако Курли долго на мели просидел, рыбу испортил... Младший Толстолобый тоже государственный план приехал выполнять? Пусть лучше картошку ест. Нет, не повезет их Курли далеко от своей избушки, пусть сами ищут-думают...
— Ну, так как же, аси,— прервал размышления отца Юрху,—где нам рыбу зимой искать? Людей надо кормить. Много сейчас людей на Ямале. Геологов надо кормить, газ они ищут. Вот и тебе даже здесь газовую плиту установили, за дровами каждый раз не надо ходить...
Да, Курли согласен с газом, хорошо бывает, когда устанешь, только спичку поднести — сразу горит, чай вари, уху вари. Хорошо бывает! Но отдавать свою мудрость Курли не согласен, она ему тоже от стариков передана. Юрху должен взять родовые секреты себе, но Юрху не для себя, не для него живет — для всех. Помешанный сын, совсем без выгоды живет.
Невидимая стена отчуждения разделяла отца и сына, сидящих рядом на бревне. Юрху не мог протянуть первым руку — это означало бы отказаться от всего; от общего дела, от друзей, стать рыбаком-индивидуалистом. Есть еще рыбаки на Оби, по нескольку планов в год дают знаменитые, но секрет свой от чужих далеко под малицей прячут. Числятся в бригаде, но живут вне бригады, изматывают на Оби своих жен и детей до кровавых волдырей, чужого не возьмут, но и своим не поделятся.
— Смотри, как раздулся, третий день не дает спокойно плавать,— кивнул Юрху в сторону реки.
— Овас-вот — северный ветер, пусть дует,— поддержал разговор Курли, которого тоже тяготило молчание,— Если овас дует, много с собой рыбы приведет из Обской губы. Всегда так бывает...
— Ну, я пойду,— в нерешительности потоптался Юрху, подобрал с земли верхонки.— Скоро наша смена, надо успеть картошку посадить.
Курли, глядя вслед удалявшемуся сыну, потеплел от мысли: такой же упрямый, как он, Курли, и ходит так же — землю под себя гребет, в коленках гибкий. Курли уже с некоторым интересом посматривал, как садят рыбаки картошку, посматривал и в чем-то находил в ней сходство с рыбой. Толкают картошку в ямки по одной, а осенью на ней целая куча прилипает, как икринки во время нереста рыбы, только крупные. Откуда земля-силы берет?!
Вздыбленная река, как стаю оленей, гнала из Обской губы горбатые серые волны. Они толпились, наступая друг на друга, а потом, успокоенные, тяжело и ровно растекались по огромным сорам.
— Большой вонзь, однако, нынче будет. Как ты думаешь, Сарко?— погладил он лохматого пса, лежащего около ног хозяина.


Северная панорама