Федор Конев


Северная панорама

ПРОЩАЙ, НИКИТА!
повесть

фото М.Белорукова

Современные люди мало во что верят, и я не хочу углубляться в причины этой печальной истины. Не это меня занимает. А владеет мною только одно трепетное желание, чтобы никто не усомнился в моих словах, когда утверждаю, что все самые подлинные философы жили в Мужах от начала основания этого достопочтенного села и почти до последнего времени. Теперь их нет, но они вовсе не вымерли, как мамонты, в силу изменившегося социального климата. Я говорю не о конкретных людях, а о самой породе мыслителей.
Эта порода, как я подозреваю, не вывелась напрочь, а опасливо спряталась - копни хорошенько любого коренного мужевского жителя и выглянет из него хитроватый умник, у которого на все происходящее в миру и мире есть свой взгляд, но не совпадающий с общими понятиями, и он его стыдится, отчего и задвинул в дальние закутки души свою натуру, чтобы походил на всех остальных, а те на него.
Дело в том, что село Мужи стоит на одной планете с такими поселениями, к примеру, как Лондон или Москва, а потому цивилизация его не обминула. Теперь в каждом доме телевизор занимает красный угол, талдычит с утра до вечера, вбивает в головы стандартные мысли. И уже не выскочит на крыльцо взлохмаченный Пельтем Миш и не спросит проходящую по тротуару мимо его избы Авдотью:
- Слыхала?
И не вскинется нынешняя Автодья, не спросит ополошно:
- Аль беда какая?
И не скажет, выждав минуту, нагнав на лицо жуткую серьезность и тяжело вздохнув, озабоченный Пельтем Миш:
- Скоро дышать будет нечем.
- Да ты что, кум? - осела бы прежняя Авдотья.
А Пельтем Миш доконал бы ее таким суждением:
- Кислороду не будет. Лес рубим - вот наша погибель.
Нынешняя Авдотья только засмеется да махнет рукой, а то чего доброго бросит обидные, прямо-таки оскорбительные для всякого мужика слова:
- Пить надо меньше.
Современные люди стали слишком понятливыми, оттого в них чего-то убыло, и я полагаю, причина в том, что всякие познания обретают они без натуги, без усилия, все из того же телевизора, берут на веру, как товар широкого потребления, и не заглядывают в корень всякой сути.
А прежние философы...
Не-е, их было на мякину не проведешь! Они сначала все услышанное и увиденное переработают в собственном мозгу, перемелют, как зерно жерновами, а потом поднесут с таким каким-нибудь вывертом, что слушателю остается только охнуть. Особенно неожиданным в суждениях оказывался Пельтем Миш, который был туговат на ухо, откуда и прозвище - Глухой Миша, потому иной раз случалось чего-то и не дослышит, но додумает сам и выведет ясную мысль, а то даже и стройную оригинальную теорию.
Как так могло получиться, что самые подлинные философы жили в Мужах, а этого никто не знает, кроме отдельных и правдивых свидетелей, каковым и я себя считаю? Конечно, вопрос резонный, но объяснение тут лежит на поверхности, и даже самому большому насмешнику сразу будет ясно, если напомнить, что мужевские философы свои суждения не записывали на бумагу и не печатали книги, будучи слабыми в грамоте и далекими от типографского дела. Газета "По сталинскому пути" появилась, правда, еще до войны, но отражала не все стороны жизни, а только партийную и производственную. Там писали о трудовых подвигах и руководящей роли партии, а мировоззрение Пельтем Миша и его односельчан было бы даже и неуместно, поскольку не имело под собой диалектической основы. Это же понимать надо!
Если бы Кант, Гегель, Спиноза и все остальные им подобные мыслители рассуждали только на словах в кругу близких людей, то кто бы о них помнил? Ответ возникает логически верный - никто. Ведь когда они умерли!
Мужевские философы жили во времена моей молодости, потом еще встречались, но гораздо реже, и я этих уже мало знал, потому что в двадцать три года уехал в город и на родине бывал короткими наездами. Мне шестьдесят пять лет, скоро самому поднимать паруса, чтобы пуститься в последнее и вечное плавание. И становится печально оттого, что уплыву я с грузом памяти, не оставив свидетельские показания о тех, которых любил и которые любили меня.
Теперь, когда я толково объяснил, почему человечество не знает о мужевских мыслителях и почему я о них решил писать, хочу подчеркнуть одну особенность этих людей, а может быть, в том заключалась вся их суть, их изначальная природа. Я даже опасаюсь сходу назвать это человеческое качество, потому что слово может прозвучать впустую, и какой-нибудь скептик презрительно пожмет плечами и только фыркнет, а в нем все, то есть в том, что стоит за этим словом, заключена главная суть.
Когда в последний раз навестил родные пенаты, то к печали своей не обнаружил уже ту породу людей, которых по праву можно называть любомудрами. Я нисколько не хочу осуждать нынешнее мужевское поколение, не имею на то никакого морального права, но и не могу не отметить, что исчезновение той памятной мне породы человека случилось потому, что ушло из людей изумление, а пришла полная житейская понятливость - всякий знает, что к чему и что почем. А в них, в моих незабвенных Сократах, было изумление.
Вот оно это слово. Очень оно мне важно, и я постараюсь объяснить - почему, если судьба позволит мне закончить этот затеянный мною труд, который весь и полностью увиделся мне как бы уже завершенным как раз в такую минуту изумления.
Стоят они, стоят перед глазами, как будто расстались мы накануне. А ведь столько всего забыто!
Крутой берег реки. Плывут редкие льдины, как отставшие от стаи лебеди. Под горой на песчаной отмели сошлись мужики, перекуривают. Дымят костры, в котлах кипит смола. Перевернутые лодки похожи на огромных рыбин. Воздух неподвижен, словно замер для того, чтобы пропитаться солнечным весенним теплом. Вдруг ровная гладь воды вспучивается, раздается шумный бульк, и волны кругами расходятся. По сегодняшнему моему понятию - это воздух вырвался из-под донного оттаявшего льда.
- Что это?! - вскрикнул тогда конопатый с белесыми ресницами Сенька, сын Пельтем Миша.
И отец глубокомысленно ответил:
- То ли рыба, то ли бревно, а какое-то животное.
Потом всю жизнь я буду помнить это изречение, а то и со смехом рассказывать за хмельным столом, как Пельтем Миш причислил бревно к животным. И только теперь начинаю догадываться, что Пельтем Миш не оговорился, был он серьезным человеком и словами не разбрасывался. Его мысль мужикам была понятна, прозвучала для них естественно. А почему? Да потому, что все вокруг для Пельтем Миша было живым, даже камень, что лоснился в воде.
В одном я все более уверяюсь, что мужевские мыслители много думали, прежде чем что-то сказать, оттого были малословны, а услышанное от них представляло как бы надводную часть айсберга, об остальном умный догадается, дурак мимо пройдет.
Взять, опять же, к примеру, тот случай с Пельтем Мишем, когда он пугнул Авдотью известием, что кислород на исходе, и рассмотреть его пристальней. Этой Авдотье в голову никогда не приходило задуматься о том, чем она дышит, потому что других забот у нее хватало, девятерых детей муж настрогал. Но как раз за свое потомство ей стало неизъяснимо боязно, и она по приходу к себе домой тут же сообщила услышанное супругу, который корпел над казенными бумагами, разложив их на обеденном столе. А супруг ее, колхозный бухгалтер, был тот самый Илья Платонович, который ловко и умно заметил, что одно дерево - это не тайга. Человеком он слыл грамотным, мало, что окончил церковно-приходскую школу, так еще и книги читал.
Насколько Илья Платонович был человеком толковым, говорит тот факт, что сам председатель совхоза Константин Захарович обращался к нему с вопросами и как-то попросил:
- Растолкуй мне, Илья, что же такое - природа. Век живу, можно сказать, в самой ее середке, а не пойму. Ты должен знать, как есть наш грамотей.
Может быть, Илья Платонович так глубоко никогда и не задумывался. Да и то сказать - вопросик-то не из простых! Но ответил он достойно, прямо-таки в самую точку попал, в десятку, и все остались довольны, а народу в правлении было много, трудодни давали.
- Скажу прямо - стараются разгадать, но не могут, - сказал Илья Платонович, имея в виду авторов книг, и ткнул пальцем для убедительности в журнал входящих и исходящих документов. - Не по зубам.
И уж просто в самую душу каждого угодил, когда повел рукой на окно, за которой щерилась волнами необъятная река, и проникновенно добавил:
- Она ж - природа!
Так вот этот уважаемый Илья Платонович отличался большим любопытством, по причине чего после слов жены отложил дела, собрал все бумаги, тесемочки на папках завязал бантиками и пошел к Пельтем Мишу. По дороге он встретил еще двух приятелей, да кто-то увидел, что трое направились к Пельтем Мишу, и взял тот же курс, так что вскоре на крыльце избы устроились мужички, словно собрались фотографироваться. В дом они не прошли, потому что в гости их никто не звал. Делали вид, что присели передохнуть да подымить табачком. Тут, конечно, вышел к ним сам Пельтем Миш. Как бы между прочим Илья Платонович поинтересовался:
- Что там Авдотье наврал?
- Кто-то может и горазд врать, - ответил без обиды Пельтем Миш, - а я такой привычки не имею.
- Что такое? Что такое? - завертели головами мужики.
- Да тут по радио сообщили, - махнул рукой Пельтем Миш. - Плохи дела.
И стал говорить, что никакого воздуха не будет и случится общее удушение, если вырубить деревья. Илья Платонович, может быть, чего-то и не знал, всего не уместишь в голове, но насчет кислорода был в курсе. Заботиться о кислороде в Мужах едва ли стоило, село располагалось среди тайги, которая раскинулась по сторонам на тысячи верст. Но он понимал, что дело тут не в точных расчетах, а в настроении. Судя по всему, Пельтем Миш соскучился по друзьям, и хотелось ему потолковать о том, о сем, да песни попеть. Это же какое удовольствие затянуть хором "По Дону гуляет..."! Такое же настроение было у Илья Платоновича. У других он не интересовался, но раз позабыли о делах, то заняты той же маятой. Надо иногда мужикам попеть в голос. А кто же станет на сухую драть горло? Да и бабы не поймут, осудят - не пьяные, мол, а распелись. И надо бы это дело наладить, к тому же Пельтем Миш намекнул, что закуска отменная - малосольный муксун, благородная рыба, в Кремле на стол подают.
Вот в какую повесть развернулось одно слово, сказанное с крыльца Пельтем Мишем семенившей мимо Авдотье:
- Слыхала?
После этого яркого примера последний неверующий Фома убедится, пожалуй, что мужевский мужик не лыком шит, а очень даже большой умник. Он задумывался над такими вопросами, мимо которых теперь люди проходят мелким торопливым шагом, гонимые, как бесы ветром, жалкими житейскими делами и некогда им поглядеть на небо или долгий раздумчивый взгляд остановить на водах реки. Куда она течет миллионы лет, матушка Обь? Отчего не иссякает? Вопрос?
Еще какой!
А Илья Платонович знал на него ответ. Вот и не сравни его после этого с каким-нибудь академиком. Тот-то к ответу пришел, начитавшись книг, а этот - наитием.
- Кругооборот, - дал он объяснение при народе. - Все по кругу ходит. Вроде хоровод получается.
Слова без внятного примера могут проскользнуть мимо уха, Илья Платонович это хорошо знал, потому и на этот раз привел ясное доказательство.
- Вот ты зачерпнул из реки воды, выпил, - обращается он к Осипу. - Она же не пропала, потом отлил.
- Выходит, обратно в реку уйдет? - спрашивает Осип, человек великой наивности.
И тут уж выставляет вперед правую ногу Пельтем Миш и делает невероятное заявление:
- Придет время, из Оби воду пить не будем.
А ведь так оно и сбылось, за одну мою человеческую жизнь изгадили реку до того, что сегодня из нее и впрямь стало опасно пить. Живут люди среди великих вод и сосут из бутылок привозные лимонады. А она же какая? Она не живая. Она ж по трубам бежала, а не по песочку, не обтираясь боком о душистые прибрежные травы.
В той беде не мужики виноваты, не они попортили реку своими струйками, через огромные трубы вытекает из утроб заводов губительный яд. Но это уже другие речи.
А в солнечный день в далеком году Илья Платонович закончил свою мысль словами:
- Все идет по кругу. Оттого нет никакого конца.
И мужикам стало ясно. Им подробности не нужны, они глобально мыслят. Вот ведь в чем главная суть - если круг, то нет конца.
Но тут возникает сомнение относительно человека.
- Неужто по новому кругу пойдем? - задается вопросом Осип и смотрит на всех дитячьими глазами.
И мужевские философы молчат, потому что ни у кого смелости не хватает утверждать того, чего не знает. Никто на их веку не возвращался оттуда, куда уходит в свой час каждый человек. Но, может быть, тот круг так велик, что в нем одно поколение занимает малую часть, мизерную, короче мизинца, и тогда длится он, тот кругооборот тысячи, а то и миллионы лет. Кто же, какой мудрец осмелится обозреть это мысленным оком?
Страшно подумать, в какую даль уже уплыли те, при которых бурлило мое детство и половодьем разыгралась юность. Иной порой гляжу в ночное небо, зияющее звездами, и душа начинает понимать, как велика Вселенная, по которой летят по кругу ушедшие... Но нет для них в этом ничего необычного. Не так ли в бытность на земле обходили они охотничьи путики по огромной тайге и возвращались домой.
Только бы остались река да берег обской, было чтоб куда выйти мужикам в досуг, посмолить самокрутки да перекинуться нужными словами, а уж за ними дело не станет. Что им тысяча лет! Было бы куда вернуться...
В отличие от Ильи Платоновича, а тем более - его сверстников я окончил десять классов школы, но этим не удовлетворился и поехал в саму столицу Москву, чтобы еще там поучиться в институте. К тому же книг перечитал изрядное количество. И многое понял вроде бы, сызмала смышленым был, и могу растолковать, к примеру, как устроена Солнечная система, что такое атом и почему нужно государство. Но только коснись человека, и начнут мысли куролесить, никакой на них управы, вся моя ученость по боку, и вижу - никуда я дальше того же Пельтем Миша в науках не ушел, а даже наоборот - до него еще дотянуться надо.
Как она, душа-то устроена? Вопрос? Откуда мысли возникают? Ответь кто. А? Да так, чтобы я поверил.
Буквально вчера - не вру! - с немалым трудом уразумел то, что сказал Пельтем Миш более полувека назад. Тогда сидел я на корме причаленной к берегу лодки и удил рыбу. Сошел к реке Пельтем Миш. В кои-то веки решил пособить жене и принести воду. Зачерпнуть ему с лодки ловчей, вот он с двумя ведрами и забрался в городовушку, на корме которой я устроился. Лодка зашаталась, волны пошли от нее.
- Рыбу же пугаете! - говорю я недовольно, потому что после долгого и напрасного сидения только-только начался клев.
- Экий ты строгий! - насмешливо отозвался он и сел на средний и единственный штевень, широкую доску с дыркой для парусной мачты, которая крепила борта. - Покурить-то можно?
Естественно, я ничего не ответил - очень он нуждался в моем согласии! - но настроение испортилось и даже стало казаться, что с его приходом комары стали злее кусаться. Я их лупил, естественно.
- До Ильина дня комара не стоит убивать, - как бы даже отстранено сказал Пельтем Миш, задымив едким удушливым самосадом. Был он тогда еще не стар, где-то под пятьдесят подкатывало, в самом что ни на есть мужском возрасте состоял, крепкий, жилистый, и от обильного здоровья - добродушный. Я в ответ с наслаждением прихлопнул кровопийцу, что всосалась хоботом в босую ногу.
- Больше стало на ковш, - заметил Пельтем Миш, и пустил струю дыма, как пароход из трубы.
Тут уж я не выдержал, спросил:
- Чего больше?
- Комаров, - ответил он со спокойствием человека, который знает, что говорит. - Если комара убил до Ильина дня, то их прибавляется целый ковш. А если после, то на ковш убавляется.
Кто и каким ковшом измерял - это миру неведомо. Но дело не в том. Я задумался над его словами, потому что сам замечал - с каждым днем комара становится все больше. Уже потом на спад пойдет. А раннее лето - самая их пора. И впрямь - одного шлепнул, а из болот вылетают полчища, образуются из личинок.
Не так ли зло? Вот о чем я подумал вчера. Оно ведь тоже, вроде того комарья, свои сроки имеет. Есть время родиться ему, злу-то, набирать силу, расти, распространяться. И нечего по мелочам суетится, нечего кулаками махать, только разозлишь больше. Знать, об этом хотел сказать Пельтем Миш, да видит - малец еще перед ним, не уразумеет.
А по сути дела Пельтем Миш смотрел куда как дальше графа Толстого, Льва Николаевича, который призывал не сопротивляться злу насилием. Пельтем Миш как сказал? Мол, только до Ильина дня, что означает - до поры. Я потом лупил этих комаров сознательно - хлоп и нет ковша. Мне этот ковш в душу въелся, в мозгах засел.
Раньше времени против зла пойдешь, только его прибавишь, а выжди срок - одолеешь.
Стоило заговорить о мужевских философах, как сам стал мудрствовать. Да куда мне до них! А вспомнил я сельчан по той причине, что появилась неотложная потребность разобраться в одном человеке, которого знать должен вроде более всех, а частенько теряюсь и спрашиваю - кто же ты? Может быть, это в мои годы самый главный вопрос для меня. Зовут его Никита Егорович Мехов. Ну, я это, я...
А как можно разобраться в человеке, если не узреть истоки? С чего началась жизнь? Не о рождении говорю. В паспорте есть запись на этот счет, кто заглянет, тут же и узнает дату. Но есть иное начало. Оно ни в каких документах не отмечено, потому что учету не поддается, у каждого свое. Поначалу человек привыкает ходить, говорить, понимать. На это годы уходят, так многообразен мир, в который он пожаловал. Потом наступает срок, когда приходит понимание того, что кроме огромного внешнего мира, есть еще другой, не менее сложный и запутанный, и он в нем самом, одному ему открытый. Может быть, и есть люди, который свой век проживут и даже не заподозрят про этот внутренний мир, а другим он предстанет целым океаном, и суждено им плыть по нему в утлой лодчонке да с одним веслом, потому что каждый сам открывает свою Америку, артельно не получается. Человек с людьми только в делах, а с душой в одиночестве.
Та жизнь, о которой толкую, начинается с того момента, как просыпается душа. Она до поры до времени спит, как дитя в колыбели. Ей хорошо, уютно и покойно, душе-то. И думается мне, что ее пробуждает боль.
Никита учился в пятом классе, когда Инна с родителями приехала в Мужи. Но ни сам день, ни тогдашняя погода, ни что другое, связанное с ее приездом, не запомнились Никите, а осталась в памяти загадочная по его понятию встреча, которая случилась накануне.
Внеурочное занятие по гимнастике кончилось поздно вечером, и мальчишки побежали в раздевалку. Но Никита, выскочив в коридор, вспомнил, что забыл книжку, доверенную ему приятелем до утра и кинулся назад. Тогда он шагом не ходил...
Костлявая старая женщина подметала пол спортзала голиком и на скрип двери обернула продолговатое землистое лицо, обнажив в недоброй улыбке непомерно большие желтые зубы. Никита не понял - почему, но от той улыбки ему стало не по себе. Он схватил книгу с тумбочки, стоявшей в углу зала, и тут же вихрем вылетел в коридор. Только там он остановился, уставился на закрытую дверь, и до него дошло, что никакая это не уборщица была, а самая настоящая ведьма.
Он так был уверен в этом, что тут же поведал о встрече с нечистой силой своему закадычному другу Данилке и они, быстренько одевшись, вылетели на улицу, как воробьи, завернули за угол, прилепились носами в не зашторенное окно и заглянули в зал. Там никого не было. Ни души. Они увидели пустое помещение, залитое мертвенно-бледным светом двух электрических лампочек. Посреди зала - ободранный "конь", в одном углу - маты, сложенные друг на друга, в другом - высокая круглая печь "голландка" с открытым зевом, в глубине которого затаилась черная темень... Куда девалась старуха? Как она так быстро умудрилась выпорхнуть? И почему дверце печи оказалось распахнутым?
Ребята уже собрались отступить от окна, как увидели физрука Алексея Григорьевича, который ввел в спортзал за руку, как маленькую, учительницу по ботанике и биологии, приехавшую недавно. У нее было круглое лицо, светлые, пышные, как пух, волосы и голубые распахнутые кукольные глаза. Алексей Григорьевич обнял ее за тонкую талию и увлек к матам. На ходу он дотянулся до выключателя и потушил свет.
Закадычный друг Данилка почему-то с хохотом отбежал от окна, повалился в снег и стал кататься, корчась от смеха, а Никита побрел прочь в полном недоумении, гадая, куда подевалась старуха с веником. Он напряженно старался восстановить в памяти все по порядку, как выскочил из спортзала, как остановился за дверью, как подбежал Данилка, успевший прихватить и его малицу... За это время старуха из зала выйти не могла, Никита непременно увидели бы ее. Выскочить на улицу и подбежать к окну они успели за три секунды. Старая женщина не успела бы и порога переступить.
И еще одно.
Когда они заглянули в окно, веник лежал посреди зала. Никита заметил его не сразу, увидел в последний миг перед тем, как Алексей Григорьевич зачем-то выключил свет. Данилка, отдышавшись от бурного и какого-то нервного веселья, подбежал к окну, громко постучал по стеклу и бросился улепетывать. Никита машинально метнулся за ним и, уже изрядно отбежав от школы, спросил:
- Куда делась-то?
Данилка уставился на Никиту, потом до него дошло, о ком его спрашивают, и небрежно отмахнулся.
- Уборщица была, - сказал он. - Кто еще?
Истопниц и уборщиц в двухэтажной школе со множеством печей было человек семь, называли их техничками ради благозвучия. Никита, конечно, в лицо всех не знал, потому что приходили они на работу рано утром, а к началу уроков закрывали вьюшки и уже заявлялись затемно к вечерней уборке. Конечно, чертовщины могло и не быть никакой, школа - не место нечисти, и впрямь техничка могла уйти, пока друзья бежали к окну.
Но в тринадцать лет врезалось Никите в душу, что видел он подлинную ведьму, и не стерли эту зарубину ни долгие годы, ни умные книги, ни трезвый жизненный опыт. Причиной тому было еще и то, что день спустя в том же зале впервые увидел Инну. С тех пор укоренилась в нем, как репейник, настырная мысль о том, что светлое и темное всегда находятся рядом - радость и печаль, сон и явь, любовь и ненависть, жизнь и смерть...
А встреча с Инной произошла так.
Мальчишки, заядлые спортсмены, с ором и грохотом скатились по лестнице со второго этажа и ворвались, теснясь и пихаясь в дверях, в просторный зал. И только Никита перескочил порог, как застыл, потому что заметил девчонку, которая стояла с веником в руках и смотрела с досадой на ораву. Стояла она на том месте, где вчера была старуха. Никиту будто кулаком долбанули по лбу, так он растерялся от неожиданности.
Его друзья ринулись к снарядам, кто повис на перекладине, кто уже болтался на кольцах, кто полез по канату, а он уставился на веник, который держала в руке девчонка, и не мог отвести взгляда. Должно быть, дурацким выражением лица Никита рассмешил незнакомку, она фыркнула, отвернулась, отошла к печке и поставила там веник. Дверце печки было открыто. Никита почему-то ждал, что она юркнет в эту черную дыру, напоследок оскалив большие желтые зубы. Он знал, что ведьмы запросто меняют облик, могут превратиться в кого угодно. Но девчонка еще раз посмотрела на него и пошла к подругам.
Только теперь Никита обнаружил, что в зале были и другие школьницы. Они уходили, возмущенные нахальным вторжением мальчишек, и новенькая последовала за ними. Когда она проходила мимо, рука Никиты невольно вцепилась в ее косу и пребольно дернула. Новенькая не ударила в ответ, не назвала дураком, а заплакала и убежала. Господи, каким адским огнем прожгло в тот же миг ладонь! Никита прежде и представления не имел, что девчоночьи косы бывают такими жгучими. Сколько он их дергал и ничего. А тут хоть реви...
Но Никита не стал на этот раз говорить Данилке, что вчерашняя бабка обернулась девчонкой. У него не было полной уверенности... Но настроение испортилось так, что на штангу смотреть стало тошно. Это на любимую-то штангу, которая принесла ему славу первого силача среди ровесников!
В последующие дни выяснилось, что новенькую зовут Инной. Никита видел ее на переменах или после уроков на улице, но всегда в окружении подруг. Он то и дело набредал на нее, и конечно, не случайно, однако Инна его совсем не замечала, словно он столб, только ходячий, не достойный внимания предмет.
Просить прощения за грубость Никита не мог из-за глупой мальчишеской гордости. Узнают приятели, на смех поднимут, стыда не оберешься. Он молча страдал, запоем читал книги и вздыхал в сумерках, сидя у маленького окошка, глядя на тускнеющее небо, да мечтал о подвиге, который изумил бы Инну, заставил бы ее посмотреть на него другими глазами и увидеть, наконец, то хорошее, чего в нем очень много.
Подвига Никита никакого не совершил, потому что жизнь в селе Мужи протекала спокойно. Никакая опасность Инне не грозила, мальчишки и те не обижали, побаиваясь отца, боевого офицера с множеством наград, военкома, здоровенного мужика с черными пугающе пышными усами, который смеялся так громко, что стекла дребезжали в окнах, а бабки испуганно крестились.
Никита продолжал молча страдать, сам удивляясь тому, что все его мысли заняты этой девчонкой. Надо же до чего дожил! Еще недавно Никита презирал этих визгливых мартышек, которые только и знали, что жаловаться учителям, ябедничать да шушукаться по углам. Увидели, что во время ледохода Никита побегал по льдинам, тут же матери донесли, а та за сердце схватилась. Или, к примеру, одна ватага пошла на другую стенкой, а девчонки уже бегут до классной руководительницы, а то и до самого директора школы и поднимают несусветный гвалт:
- Мальчишки дерутся!
Честный и справедливый бой называть дракой! Да кто они после этого? Иной раз такая злость брала на них, что хоть вылови всех, загони в одну лодку и отправь по течению без весел, пусть плывут до Карского моря, там прохладно, остынут немножко, прикусят языки.
Однако Инна в этом отношении отличалась от местных девчонок, даже на Никиту не пожаловалась никому и вообще, видимо, не имела привычки наушничать. А, кажется, ей бы только и нюни пускать, была худа, как мизинец. Но эта худоба ее не портила, а очень даже красила. Как-то все у нее получалось ладно - ходила легко, невесомо, летучей походкой. Голову держала прямо, так что коса свисала, ровно касаясь спины. Руками не махала туда-сюда и без толку, а так ловко с ними обходилась, что можно было заглядеться на сообразность движений. Смеялась негромко, но заразительно, ее ровные зубы казались белее снега, а глаза лучились безудержным счастьем и только тогда гасли, наполняясь сумраком отчуждения, когда случайно натыкались взглядом на Никиту.
Но однажды...
Сколько раз в тяжкие минуты жизни, когда невезуха, как туча, сходилась со всех сторон и застила белый свет, так что в пору было отчаяться, вдруг она же сама оборачивалась удачей, и выходило точно по народной поговорке - не было бы счастья, да несчастье помогло! Такого рода казус произошел у Никиты, после которого Инна стала относиться к нему иначе, даже совершенно не так, как прежде.
Это были послевоенные годы, отец не вернулся, погиб под Ленинградом. Мать с тремя детьми на руках еле-еле сводила концы с концами, и Никита ни разу не посмел попросить у нее денег на кино. А фильмы привозили - обалдеть можно! - трофейные. Один "Тарзан" чего стоил! Никита лучше всех мальчишек вопил на его манер.
Кино гоняли в бывшей церкви, повесив на месте алтаря парусину, побеленную известью. Церковь давно уже оборудовали под клуб, на стенах висели портреты вождей и лозунги, из плах сколотили сцену, на которой проходили концерты самодеятельности, а по торжественным случаям за красным сукном сидел президиум, в субботние же вечера сдвигались к стенам сколоченные рейками стулья и устраивались танцы под аккордеон.
Но концерты и вечера мальчишек не интересовали. Мальчишки признавали только кино, то есть не то слово - признавали, с ума сходили, все забывали на свете и уже не находили себе места, как только киномеханик, хромой инвалид Василий, вывешивал афишу с очередным названием фильма.
Но Никите и его друзьям не всегда удавалось попасть в клуб. Трудно представить, какую трагедию переживали они, если не удавалось обмануть Василия, если он выкидывал страстных любителей кино за порог, каждого наделив пинком, и беднягам ничего не оставалось, как стоять на крытой тесом завалинке, прильнув ушами к зашторенным окнам, и с замиранием сердца слушать пьянящий клич могучего Тарзана.
Киномеханик Василий был исключительной личностью, с войны вернулся без левой ноги, заменил ее тяжелым деревянным протезом, и пинался им так лихо, что Никита не раз летел кубарем, как мяч от биты. Но это еще Василий жалел, а в пьяном кураже мог увечить, по характеру был драчлив, мужики опасались его. Был он горбоносым, смуглым, похожим на индейца, когда злился, страшно сверкал белками глаз и скрипел зубами. Прозвище было - Яран Вась. Яран - ненец по коми. И этот безбородый Карабас-Барабас оказывался на пути Никиты и его друзей, готовых смотреть один и тот же фильм хоть двадцать раз кряду. Уж тут судьбу не назовешь милостивой.
Но и ребята не лыком были шиты, выработали несколько способов ловкого проникновения в клуб. Чаще всего пользовались самым простым приемом. У дверей всегда создавалась толкучка, потому что места на билетах не указывались, а все хотели занять средние стулья. Люди, мешая друг другу, с трудом протискивались к Василию, который стоял в дверях и проверял билеты, безбожно матерясь на мужиков и баб, напиравших на него.
Друзья - их было пятеро - видели "Александра Невского" несколько раз и фактически взяли на вооружение тактику ненавистных псов-рыцарей - "свинью", приспособив ее к местным условиям. Они сцеплялись руками, сбивались в единый комок и втискивались в толпу, а уж та невольно несла дальше их сама. Василий героически пытался остановить "свинью" в дверях, схватившись руками за косяки. Но толпа напирала сзади, а ребята делали рывок, сметали Василия, вмиг рассыпались, неслись в глубину зала и прятались под стульями. Василий не мог оставить пост, - неизвестно, сколько еще хлынет безбилетников, - и хриплым голосом грозил всем переломать кости, но это уже друзей не пугало, они чувствовали себя счастливыми.
Потом уже, когда набивался народом зал, было поздно искать проныр, он знал нетерпение зрителей. Василий уходил в будку, и начинал крутить фильм, а ребята выползали из-под стульев и устраивались на полу перед самым экраном, так что приходилось смотреть кино, задрав головы, так что немели шеи.
Однако Василий не мог примириться с тем, что каждый раз его нахально обманывали какие-то сопляки, и однажды громогласно заявил, что не будет начинать сеанс, пока из зала не уберутся безбилетники. Обычно взрослые сочувственно относились к подросткам и на этот раз пробовали усовестить Василия, но тот уперся на своем, и был тверд, как его деревянный протез. Тогда взрослые стали выволакивать бедолаг из-под стульев. И это было такое низкое предательство, что ребята решили отомстить.
С тыльной стороны церкви из стены торчала длинная выхлопная труба, которая отчаянно выбрасывала клубки дыма, как мячики. Никита заткнул ее палкой, и движок, естественно заглох. А без электричества какое там кино! Василий два часа возился с двигателем, старая тарахтелка подводила и прежде, но на этот раз он никак не мог найти причину, пока не пришло в голову проверить выхлопную трубу. Вот уж он рассвирепел! Попадись в эти минуты ему в руки...
Трудно было понять, отчего Василий был так непримирим к пятерым мальчишкам. Ведь хорошо знал, что не из баловства они рвутся в зал без билетов. Сам же с их отцами когда-то отправился на пароходе фашиста бить. Стоял с ними на палубе и пел "Прощай, любимый город"... Вернулся без ноги, а те головы сложили. Пожалел бы!
Оно, конечно, власть портит человека. Но не в этом было дело. Яран Вась любил порядок. Выше порядка для него ничего не существовало. Он был солдатом. Сказано - стой до конца. Будет стоять. Сказано - не пускать без билетов. Значит, не пускать. Одного повадил сегодня, завтра все полезут. Порядок и дисциплина - вот чего требовал еще тогда живой генералиссимус, отец всех народов. А Яран Вась был его солдатом. В этом Никита позже убедился.
После случая с выхлопной трубой Василий объявил непримиримую войну дружной пятерке. Прежде всего, он применил удачную тактику против "свиньи". Василий сколотил из брусьев некое подобие турникета, так что к двери можно было пройти только по одному, двое рядом уже не протиснутся. Никита оценил хитрость противника.
Старался Василий не зря, не мытьем, так катаньем взял, к великой печали Никиты среди друзей произошел раскол, трое не выдержали постоянной борьбы и стали клянчить деньги у родителей. Теперь они проходили в клуб законно, радуя своим примерным поведением Василия, который простил им прежние прегрешения.
Никита остался с Данилкой, у того отец тоже погиб, а на руках матери осталось пятеро. Где тут думать о лишних копейках! Данилка был низкорослым, но прочно сбитым подростком, вертким и ловким, но самое главное - настоящим другом. Если бы у него каким-то невероятным образом оказались в кармане деньги на билет, то он все равно не бросил бы Никиту, а остался бы с ним, хотя любил кино шало.
В это нелегкое для друзей время и подошла однажды Инна к Никите. Детские сеансы появились гораздо позже, а тогда Василий крутил кино для всех разом. Возле клуба загодя толпилось много народу - принаряженные девчата постреливали глазами на парней, а те грудились ближе к дверям, чтобы рвануть раньше и занять лучшие места, да не по одному, а с учетом. Девчата заранее знали, кто о них позаботится, но вели себя с таким видом, будто им и дела нет до парней. Хитрющий народ! И чего ради них стараются парни? Помогли бы Никите с Данилкой.
Бабы галдели тут же, шныряла повсюду ребятня, мужики лупили их по затылкам почем зря, и стайкой держались девчонки, среди которых была Инна.
Все эти люди чувствовали себя хорошо, им было приятно жить на свете в эти досужие часы. Смутно волновал всех апрельский вечер, уже явно чувствовался приход весны, хотя еще не свисали с крыш сосульки, не звенела капель, но уже сумерки отодвинулись на поздний час, и воздух стал мягче, исчезла морозная колючесть.
Оттого, что всем было хорошо, еще большими изгоями чувствовали себя Никита с Данилкой. Им найти бы себе иное занятие, чем в буквальном смысле стоять на паперти. Мало ли в мальчишеские годы затей! Но они любили кино и не могли совладать с собой.
Самое ж печальное заключалось в том, что друзья понимали - на этот раз не обхитрить Василия. Несгибаемый солдат жизнь покладет, но изловит безбилетников. Настроен уж очень решительно. Однако и при этом сознании все равно Никите и Данилке уйти восвояси не хватало сил. На душе было мрачно, как в погребе, и так же холодно, они были одиноки среди всеобщего довольства и взирали на толпу, презрительно кривя губы, потому что ничего другого им не оставалось.
И вдруг случайно Никита заметил - девчонки что-то бурно обсуждают, поглядывая в его сторону. Потом от них отделилась Инна и двинулась к нему своей летучей походкой. Остановилась в двух шагах, чуть помедлила и протянула три рубля, огромные по тем временам, просто сумасшедшие деньги, какие Никита и в руках-то не держал. Билет стоил копеек двадцать.
- Возьми, пожалуйста, - сказала она, открыто глядя на мальчика и всем своим видом не выражая ничего, кроме желания помочь.
Сестра Никиты этой зимой оставила школу и стала работать техничкой в ветлечебнице, стоявшей на краю села. Она неплохо училась, но мать решила, что ей грамота не понадобится, выйдет замуж, хватит семейных забот, а нужно дать возможность продолжать учебу Никите и младшему сыну, который уже к тому времени пошел в первый класс. Матери содержать троих делалось не под силу, потому что стала часто хворать, вот сестра и пошла техничкой. Никита помогал ей пилить дрова, колоть и таскать к печкам. А мать Инны была ветврачом, то есть начальницей моей сестры. Инна по каким-то своим делам часто прибегала к матери на работу и раза три видела, как Никита с сестрой в сорокапятиградусный мороз пилили дрова и, видимо, прониклась жалостью.
Она держала трешку, вытянув руку, и не понимала, почему Никита не берет деньги. А тут еще Данилка сунулся:
- Возьми. Чё ты?
Но Никита не потянулся за деньгой. Это ему, советскому человеку, который на голову выше любого капиталиста, ему, гордому за свою родную страну, ему, поющему песни о счастливом детстве, какая-то девчонка, баловница судьбы, отличающаяся от него только тем, что ее отец не погиб на фронте, а мать здорова и грамотна, протягивает милостыню!
Такого унижения Никита никогда не испытывал. Пусть лучше еще сто раз пнет деревянной култышкой гвардии сержант, кавалер двух боевых орденов Яран Вась, чем Никита возьмет подаяние.
И Инна - все-таки умница - поняла по его лицу, что с ним творится, испугалась своего поступка, побледнела даже, как-то отчаянно зажала в кулачке злосчастную трешку, молча повернулась и пошла к подругам.
В ту ночь Никита плохо спал, не мог унять обиду и впервые неведомо кого спрашивал, почему в одном и том же селе одни живут богато, а другие совсем бедно. Почему хуже тем, у кого отцы не вернулись с войны? Почему начальство покупает себе еду в отдельном магазине, в который его маму даже не пустят, а если она и пройдет, то ей ничего не дадут? Почему об этом никто не скажет Вождю, не спящему ночами в Кремле и все думающему, как советских детей сделать еще более счастливыми?…
Неизвестно, какие вопросы еще возникли бы и как они смутили бы душу, но тут прямо-таки влетела в голову, как молния, шалая мысль о том, как ловко можно обвести Василия, и Никита моментально забыл обо всех огорчениях на свете.
Утром рассказал о своем плане Данилке. Тот сперва испугался настолько, что заикаться стал, но немного подумал и обрадовался, потому что поверил - Василий никогда не раскусит новую хитрость, слишком она для него дерзка.
По прошлому опыту друзья знали, что Василий перед тем, как запускать зрителей, заглядывал под сцену, куда вела маленькая дверка, под стулья и за печку, где могли затаиться враги, но он ни разу даже не подходил к бюсту, стоявшему в углу. На полутораметровой дощатой тумбе, крашенной в бордовый цвет, покоился массивный бюст Вождя, который при торжественных заседаниях перетаскивали на сцену, а в обычные дни возвращали назад. Никита как-то заметил, что тумба имела три стенки, а тыльной не было. Значит, можно забраться в нее заранее, загодя и выждать время. Друзья так и сделали.
Должно быть, Василий сильно обеспокоился, не увидев Никиту и Данилку возле клуба среди остальных мальчишек, потому так долго ходил по гулкому пустому залу, кряхтел, сердито ворчал под нос и открыл входную дверь только тогда, когда с улицы начали барабанить по ней кулаками. И должно быть, вовсе заскучал, так и не обнаружив неразлучных дружков.
Как только потух свет, Никита и Данилка выбрались из тайника, побежали на свои обычные места перед первыми рядами и уставились на экран, разинув рты.
Когда кончился фильм и все ринулись к дверям, Никита не преминул показаться Инне, прошел мимо, задев ее локтем, чтобы заметила. Василий стоял на высоком пороге аппаратной будки, держась рукой за приоткрытую кованую дверь. Никита и Данилка поздоровались с ним особенно вежливо. Узкие черные глаза киномеханика сверкнули молнией, столько в них было ярости, - опять проникли! А Никита с приятелем были довольны собой и радовались жизни. Почему-то всегда получается так - если одним хорошо, то другим плохо. Радости что ли не хватает на всех?
Своим таинственным проникновением в клуб Никита и Данилка внесли в душу Василия такое смятение, что он даже лицом осунулся. Он не мог держать клуб на замке, работала библиотека, на сцене шли репетиции участников самодеятельности. Сторожить с утра на пороге тоже было не с руки. Бросить домашние дела и охотиться на двух пацанов ему не позволила бы разлюбезная супруга Анна Провна, баба властная и голосистая, перед которой он робел, как перед генералом. Оставалось приходить за час до сеанса и шарить по клубу. А друзья в это время уже сидели в своем тайнике и слушали отборный мат Василия, который призывал их выйти и сдаться на милость, а иначе он найдет сам и тогда разорвет на части.
Расчет Никиты оказался точным, Василий ни разу даже не приблизился к бюсту Вождя, потому что почитал своего главкома. Пьяный Яран Вась кричал на все село, что ему все начальники до феньки, что он признает только своего генералиссимуса, по одному слову которого готов пойти на смерть. Местные чины, даже и первый секретарь, и начальник милиции не знали, как относиться к этим речам и предпочитали Василия не трогать.
Но однажды с друзьями случилось непредвиденное. В очередной раз устроившись внутри постамента, они сидели тихо, как мыши, и выжидали время. Явился Василий, прошел по залу, громко стуча протезом, потом затих, должно быть, стоял и в отчаянии гадал, где они могли затаиться.
- Ну, вот что, братцы! - сказал он почти дружеским тоном. - Сегодня вы из клуба целыми не выйдете. Пусть меня засудят, но я вас увечу. Всю жизнь будете хромать.
Было слышно, как скрипнул под ним стул.
- Два часа буду сидеть, но доберусь до вас.
И тут Данилка то ли от страха, то ли от постоянного недоедания икнул. В клубе воцарилась зловещая тишина и тянулась она целый век. Потом Василий сделал несколько шагов в нашу сторону, скрипя протезом, и снова стало тихо. Должно быть, он не верил своей догадке. А Данилка опять икнул, Никита пихнул его, но уже ничего нельзя было поправить. Василий подал голос
- Выходите. Сдавайтесь добровольно.
Но друзья сидели, замерев. У Данилки даже икота пропала. Слышно было, как Василий, подошел ближе.
- Эй! - шепотом позвал он. - А ну, живо!
Друзья молчали, будто их и не было на белом свете.
- Паршивцы! - шепотом выругался Василий. - Я вас сейчас...
Между стеной и тумбой была узкая щель. Худым, как веревки, ребятам впору протиснуться, а тут Василий полез, хоть и некрупный мужик, но в плечах широкий. Уцепил он лапищей Никиту и стал тащить, как волчонка из норы, а он уперся ногами в стенку тумбы и не давался. Тут Василий навалился всем туловищем на постамент, тот пошатнулся, и в ту же минуту тяжелый бюст грохнулся на пол. Василий от неожиданности разжал пальцы, Никита воспользовался этим, перескочил через него, омертвело лежавшего, за ним тенью последовал Данилка, и оба уже ринулись, было, к двери, чтобы выпорхнуть безгрешными птичками на волю, да вдруг застыли на месте.
Возле бюста, уткнувшегося лицом в пол, валялось отколотое ухо. Никита и Данилка были детьми того времени и понимали, что случилось. Незадолго до этого посадили в тюрьму школьного завхоза, который использовал на самокрутку клочок газеты с портретом Вождя. Кто-то видел, донес, и несчастного завхоза арестовали. Дело обыкновенное и вполне ясное - смотреть надо, на кого табак сыплешь, а раз слепой, так нечего курить.
Одноухий бюст генералиссимуса сильно огорчит начальство, особенно капитана милиции товарища Казачихина, который был убежден, что в каждом человеке сидит преступный элемент и можно посадить в каталажку любого, ошибки не будет. А тут Яран Вась с его-то пьяными откровениями...
Таким жалким, таким испуганным Никита никогда не видел своего неугомонного гонителя. Василий побледнел, лицо перекосилось и как-то судорожно дергалось, руки тряслись.
- Хлопцы, - бормотал он, - родненькие... Не говорите никому... Я сейчас... Я все сделаю...
И тут он сказал то, чего друзья никак не ожидали. Он поднял на них взгляд затравленных глаз и произнес такие слова:
- В кино будете ходить бесплатно.
Никиту и Данилку это очень даже устраивало, они не были стукачами, поэтому помогли насмерть перепуганному Василию поднять на место бюст, потом Данилка передал ему ухо, а Никита посоветовал:
- Можно как-то приклеить...
- Только - ша, хлопцы, - умолял Василий. - Никому.
Никита коснулся ногтем большого пальца верхних зубов и полоснул рукой по горлу - клянусь! То же проделал Данилка. Отныне счастливцы ходили на все сеансы, Василий пропускал их чуть раньше, пока не скопилась толпа у дверей, и они занимали лучшие места. Никита тогда не думал, что пользуемся дремучим страхом Василия, постыдным для человека страхом, а наоборот - считал, что восторжествовала справедливость, потому что в советской стране все люди равны, все имеют право смотреть кино, особенно те, кто потерял на войне отца.
Главное удовольствие состояло в том, что теперь Никита ходил в кино наравне с Инной, и уже не могло случиться такого, чтобы она посмотрела какой-то фильм, а он не смог по причине безденежья. Из клуба он всегда старался выходить одновременно с ней, угадывая в толпе момент, когда она подходила к двери. Она не могла его не замечать, но делала вид, что не видит, словно Никита стеклянный, и можно смотреть сквозь него. Никита за это злился на нее, но в следующий раз снова устремлялся к выходу, пихая людей и забыв про Данилку. Она проходила мимо, вздернув красивый носик, а ему хотелось дотянуться до ее косы и дернуть так, чтобы запомнила на всю жизнь. Но рядом с ней терялся, то есть в буквальном смысле становился другим мальчишкой, ничего прежнего не оставалось в нем, ни смекалки, ни смелости, ни привычной находчивости.
Однажды пришла догадка, что Инна только делает вид, что не замечает его, а на самом деле очень даже замечает. Никите стало жарко от этой мысли, но он боялся надежды, чтобы не обмануться.
Смешным ты был, Никита! Но это я теперь так говорю, а ты не понял бы этих моих слов. У тебя было все впервые и всерьез. Мне иногда кажется, что это вовсе и не я был, а кто-то другой, потому и не могу рассказывать какие-то эпизоды от первого лица. Никита Мехов и Никита Егорович Мехов не сравнимые люди. Если бы каким-то чудом встретились, не узнали бы друг друга, а коли сошлись бы в знакомстве, то согласия не получилось бы. Это уж точно!
Инна училась классом ниже, и в школе Никита мог встречаться с ней только на переменах. Обычно мальчишки, носились по коридорам, как ошалелые, бутузили друг друга, устраивали гонки или кучу-малу, но Никита уже не мог, как прежде, полностью отдаваться шалостям, а постоянно помнил об Инне. Если она не выходила всю перемену из класса, Никита уходил на урок несчастным. Иной раз учительница вызывала к доске, а Никита не слышал, думал об Инне, будто в кино видел ее - вот она бежит вниз по лестнице, чуть касаясь ногами ступенек, вот идет по улице в гололедицу и страшно за нее, вдруг поскользнется.
Теперь Никита и засыпал, и просыпался с ее именем, да и сны были тоже о ней. А однажды до утра не спал, в душе крутила такая же метель, что на улице. Сидел при керосиновой лампе в маленькой избушке и торопливо записывал все, что приходило в голову. Ему казалось, что лопнет, как мыльный пузырь, если не выложит на бумагу свои чувства. Никогда стихами не увлекался прежде, а тут рифмы пошли. Потом уже на свежую голову Никита перечитал начирканное и пришел в тихий ужас. Если друзья увидят? Тут же бросил в печку и не отходил, пока не сгорели дотла тетрадные листки.
Он смотрел, как горят его первые стихи, и мысленно бесчисленное множество раз повторял одни и те же слова "Передо мной явилась ты…". Он именно об этом хотел написать, он намеревался выразить свое изумление тем, как все изменилось в мире с появлением Инны, но собственные стихи не складывались, а вот другой поэт об этом сказал запросто: "Как гений чистой красоты!"
В начале жизни Никита был природным человеком, то есть конкретным, и никаких завихрений в мозгу не знал, а придавал значение только тому, что необходимо для существования, как это делают дерево, трава или та же утка. Она не будет крутить "мертвую петлю", потому что это ей ни к чему, а летит только по необходимости. Никита твердо знал, что для будущей взрослой жизни надо научиться стрелять метко, рыбачить умело, а еще метать скирды, править косу, держать лодку на волне и освоить множество других навыков, которые выработали еще деды и прадеды.







Северная панорама