Павел Черкашин

Северная панорама

Я тогда был ещё маленьким, лет шести, когда в один из погожих июньских дней по другую сторону нашей окраинной улицы дедушка Карпа смастерил немудрящую скамейку. Врыл в податливую землю длинные ровные чурбачки, а поверх них положил и намертво укрепил деревянными клиньями широкую, толстую, до мягкого блеска обструганную доску, вроде тех, какие используют в деревенских домах на половицы.
Это было прекрасное место. Между двумя раскидистыми липами, почти на самом берегу зеленеющего пригорка. Отсюда открывался чудесный вид на спокойную излучину речки Чаруши и на просторный пойменный луг, обрамлённый вдалеке старым березняком. Под липами в это время года всегда настаивался особенный тяжёлый медоносный дух.
Когда скамейки ещё не было, здесь всё равно часто собирались сельчане. Иногда мужички сидели под сенью листвы, коротая время, пока в поставленную сеть не попадётся побольше карасей, ближе к вечеру под липами останавливались посудачить женщины, возвращаясь с Чаруши, где на подмостках по старинке полоскали бельё, а уж совсем на закате именно сюда слетались шумливые стайки девушек, чтобы вволю пощебетать о своих сердечных делах. Нравилось людям это место. А теперь ещё и скамейку дедушка Карпа поставил.
Поздно вечером я тайком улизнул из дома, чтобы получше рассмотреть её. Прибежав к липам, медленно приблизился к скамейке и осторожно сел на самый краешек, чтобы она была видна мне полностью. Не остывшее ещё после жаркого дня дерево приятно согревало ладонь. Я тихонько погладил поверхность доски. Гладкая!
Послышались приближающиеся негромкие голоса. Боясь, что меня прогонят домой, я резво спрыгнул со скамейки и спустился с пригорка в высокие заросли чернобыльника. К скамейке подошли две немолодые женщины.
- Ай да Карпа! Ишь, какую ладную сварганил. Широкая, посидеть любо-дорого.
- Да уж, восьмой десяток разменял, а всё шустрит. Игрушечник!
Женщины почти неслышно сели.
- Додумался ведь. Молодец!
- Да-а… Клавдию вот только жалко.
- Чевой-то вдруг?
- Так наверняка уж, поди, замаял её своими выкрутасами. То голубятню под старость лет решил строить да голубей разводить, то давеча змея с крыши запустил. Ребёнок, да и только.
- Ну что ты, Марфа. Пусть человек тешится-радуется. Вреда от того никому нет, да и Клава, не слышала я, чтобы каялась. Чудной он - это верно. А всё одно - молодец. Наш он! Чарушинский!
- Ладно, пойдём, что ли. Позднёхонько уже.
- И то верно. Поглядели-посидели…
И тут я услышал встревоженный голос мамы.
- Евдокия Петровна, Колю моего не видели?
- Нет, милая. Да мы тут с Марфой недолго были. Вон, старик Карпа скамеечку сделал, поглядеть приходили.
- Из дома выскочил, ни слова не сказал. Уже с полчаса… - сокрушалась мама. - Думала во дворе он, а вышла - никого. Ладно, побегу дальше искать.
Мне стало стыдно. Я вскочил с корточек, пробежал под пригорком в ту сторону, куда пошла мама, и вскарабкался по склону на дорогу.
- Мамочка, прости, я больше не буду! - кинулся я навстречу, опережая её, возможно, сердитые слова.
- Ты где же околачивался столько времени?! - полусердито, полууспокоившись, спросила она.
- На новую скамейку ходил смотреть.
- Не ври. Я там только что была.
- Правда, был. Там ещё две женщины пришли, и я в траве спрятался. Потом твой голос услышал и сразу прибежал, - оправдывался я.
- Ладно, разведчик, пошли домой, - подобрела она. - Больше так не делай, хорошо?
С минуту мы шли молча. Потом я вдруг вспомнил:
- Мама, а те женщины про дедушку Карпу говорили.
- Да? И что они говорили? - поинтересовалась она.
- Разное. Ещё одна из них его обзывала.
Мама недоверчиво посмотрела на меня:
- Не может быть! Как?
- Игрушечником каким-то.
- А-а, - улыбнулась она. - Ну, это так и есть.
- Почему? - в свою очередь удивился я.
- Он раньше, когда помоложе был, игрушки разные для детей делал. Из глины, из дерева…
- Ой, а какие?
- Ну, я же говорю: всякие-разные. Мне, например, когда я маленькой была, как ты, куклу из мочала сделал. У нас ведь после войны таких, как сейчас, игрушек не было, - ответила мама, когда мы уже заходили в дом.
В тот вечер я долго не мог уснуть. Всё думал о дедушке Карпе, представлял в мыслях, какие он делал игрушки. Неожиданно загорелось неуёмное желание, чтобы дедушка Карпа и мне сделал какую-нибудь игрушку. С этой сокровенной мыслью и уснул.
На следующее утро, наскоро выпив стакан молока, я выбежал на улицу. Ноги сами повлекли к дому игрушечника. Он жил всего через четыре двора от нас.
По-детски трусливо повернул тяжёлое кольцо дверной щеколды, просеменил по узкому тротуарчику к крыльцу и постучал в окно веранды.
Вскоре скрипнула внутренняя дверь, и через стекло я увидел самого хозяина, седого и бородатого. Бренькнул не откинутый с ночи крючок, и дверь отворилась.
- О-о-о, здорово, внучек! Ко мне, что ль?
- Ага! - только и сумел выдохнуть я, совсем растерявшись.
- Проходи, проходи. Давненько молодёжь не была, - гостеприимно пригласил он, пропуская меня вперёд себя.
- Клава, глянь, какие у нас гости! - воскликнул дедушка Карпа, когда мы вошли внутрь.
Из-за кухонной перегородки выглянула щупленькая старушка, баба Клава.
- А-а, знаю, Веры Сомовой отпрыск. Тебя ведь Николкой звать? - обратилась она ко мне.
- Ага.
- Ну, рассказывай, с чем пожаловал, Николай? - с напускной важностью спросил дедушка Карпа, садясь на массивный табурет.
Я вконец смутился и промямлил:
- Игрушку хочу… Деревянную.
- Игрушку? - усмехнулся старик в седую бороду, замечая мою растущую робость.
Я лишь коротко кивнул головой.
- А откуда ж ты, внучек, знаешь, что я игрушки умею делать, а?
- От тёти Марфы.
- Это от какой же?
- Да от Веригиной, поди. Одна она у нас, - вставила баба Клава.
- Вон как, - то ли заинтересовался, то ли задумался дедушка Карпа.
- И от мамы ещё, - вспомнил я. - Вы ей после войны куклу из мочала делали
- Ишь ты! Помнит, значит, - обрадовался дед. - Ну, коли матери делал, то, видать, и тебе сделать придётся, - с теплотой в голосе рассудил он.
- Пожалуйста, - на всякий случай пролепетал я.
- Хе! - усмехнулся дедушка Карпа в густые обвислые усы. - А ты помогать мне будешь?
- Буду!
- Ну, пошли, - бодро возвестил игрушечник и поднялся с табурета.
Мы вышли из дома, прошли через двор, и дедушка Карпа открыл дверь дровяника.
Тут была целая мастерская!
Видимо, дрова здесь уже давно не хранили. На длинных вместительных полках располагалось великое множество самых разных инструментов и приспособлений, большинства названий которых я совершенно не знал. На полу вдоль стен стояло несколько плотницких ящиков. Пока я всё это с любопытством осматривал, дедушка Карпа по-хозяйски прошёл в дальний угол и вскоре вышел оттуда с дощечкой в руках.
- Сделаю-ка я тебе самолётик-флюгер… Хочешь?
- А что это такое?
- Объясню, когда будет готов. Это, брат, очень полезная вещь получится. Вот увидишь.
Он сел на огромный деревянный чурбан, взял в руки нож. Внимательно, с прищуром поглядел на дощечку и принялся «колдовать» над ней. На пол посыпались золотистые стружки. Я заворожённо следил за обстоятельной работой дедушки Карпы. Постепенно дощечка обретала узнаваемые очертания самолётика.
- Похоже? - оторвался от дела игрушечник.
- Да! - согласно выдохнул я.
- Вот что: принеси-ка мне вон из того ящика шкурку, - деловито попросил он.
- Чью?
- Хе! Не чью, а какую. Увидишь. У неё с одной стороны бумага гладкая, а с другой как бы песок ровным слоем приклеен.
Несмотря на незнание, я, и правда, довольно быстро нашёл наждачную бумагу (её название узнал уже позднее).
- Эта?
- Она самая. Молодец!
Дедушка Карпа стал тщательно обшаркивать почти готовую игрушку. Затем из отдельного брусочка старательно вырезал похожий на бантик пропеллер, в центре его проделал шилом дырочку и полегоньку прибил тонким гвоздиком к носу самолётика. Правда, с небольшим зазором, чтобы тот мог свободно вертеться. Потом закрепил игрушку на верстаке, взял в руки дрель и навострился сверлить отверстие прямо в середине самолётика.
- А это зачем? - встревожился я за игрушку.
- Не бойся, - успокоил меня дедушка. - Так задумано.
Я удивлённо смотрел, как сверло с жужжанием ровно продавливалось в дерево.
- Ну, вот и всё! - сказал дедушка Карпа, распрямляя спину. - Держи. Нравится?
- Ага! - я держал в руках сотворённое на моих глазах чудо и не мог оторвать от него восхищённого взгляда.
- А теперь слушай, - наставительно продолжил дедушка Карпа. - Когда тебе надоест им играть, то попроси папу, пусть он прибьёт самолётик на жердь. Длинным гвоздём как раз в эту дырку. А жердь укрепит над сеновалом. Тогда самолётик флюгером станет - ветер показывать будет.
- Как это? - удивился я.
- А вот запоминай. Самолётик этот необыкновенный, он всегда станет лететь в ту сторону, откуда ветер дует. Например, если он летит туда, где солнце всходит, значит, ветер восточный. Туда, где оно садится - западный. Если в сторону города - южный, а коли к нашему кладбищу развернулся, то - северный. Запомнил?
- Да.
- Ну, ступай. Да, гляди, не забывай старика, заглядывай.
Не помня себя от радости, я вприпрыжку побежал к своему дому, держа в руках драгоценный подарок.
А месяц спустя самолётик красовался на высоком шесте над нашим сеновалом и бодро гремел пропеллером, летя навстречу восходящему солнцу.
…С той поры, как на берегу Чаруши появилась скамейка, прошло более двух лет. Я уже ходил во второй класс. В один из октябрьских дней дедушке Карпе привезли машину выписанных в сельсовете на зиму дров. На следующее утро старик в приподнятом настроении вышел во двор колоть сваленные кучей берёзовые чурки. У бабы Клавы в это время подошла квашня, и она навострилась стряпать пироги с брусникой, столь любимые мужем.
Баба Клава уже вынула из печи первый противень с подрумянившимися и дышащими сдобным жаром пирожками, а со двора всё ещё приглушённо доносились короткие размеренные удары колуна.
- Ишь, разухарился! - озабоченно пробормотала она и качнула головой. Поставила в печь новый противень, вытерла о фартук испачканные в муке руки и пошла на улицу.
- Ты бы передохнул, что ль, дровосек, - окликнула она мужа, выйдя на крыльцо.
- Ничего, Клава! - обернулся на её слова раскрасневшийся, с сияющими глазами дедушка Карпа. - Работка в охотку! Помахаю ещё малость, - сказал он, отпыхиваясь.
- Ну-ну, смотри. А то пироги поспели. Горяченькие! - решила она сманить мужа домой. Но он уже вновь взмахнул колуном. Баба Клава безнадёжно махнула рукой и поспешила к печи.
Уже вытаскивая второй противень, она вдруг поймала себя на мысли, что не слышит звука раскалываемых дров.
- Слава те господи, угомонился! - успокоенно вздохнула она. - Надо предупредить, чтобы хоть поленницу сегодня не складывал. А то ума хватит.
С этой мыслью баба Клава вышла из дома и окаменела от увиденного. На земле, среди беспорядочной россыпи щепок и поленьев, ничком, неестественно скрючившись, лежал её муж. Колун был крепко сжат в его руках.
- Карпуша! - испуганно взвыла она, подбежала к нему и упала на колени.
Дедушка Карпа был мёртв.
Потом от врачей баба Клава узнала, что с ним случился обширный инфаркт.
Я хорошо помню тот день, когда хоронили дедушку Карпу. По очереди, группами, заходили сельчане попрощаться с забавным при жизни, никому не делавшим зла стариком. Кто-то, негромко переговариваясь, стоял во дворе, возле наколотой кучи дров, кто-то в ожидании выноса гроба прохаживался по улице около дома, разглядывая узорчатые наличники, вырезанные когда-то дедушкой Карпой.
А мы с мамой и несколькими женщинами сидели на скамейке под облетевшими черноствольными липами.
- Вот и не стало нашего игрушечника… - задумчиво и грустно проговорила тётя Марфа.
В это время из ворот дома вынесли аккуратный, сделанный из листового железа, выкрашенный в светло-зелёный цвет памятник. На нём я прочитал: «Чарушин Карп Емельянович». Чуть ниже чернели даты жизни: 1902 - 1978 гг. Так я впервые узнал полное имя дедушки Карпы.
- Мама, а у дедушки Карпы почти такая же фамилия, как название нашей деревни и речки… - искренне удивился я, потянув её за рукав.
Она молча кивнула, а тётя Марфа, услышав мои слова, повернулась и негромко заговорила:
- Да, Николушка, он ведь коренной был. Чарушинский. На кладбище и дед, и прадед его лежат. Отца, правда, нет. Тот в первую мировую бесследно сгинул.
- Помнится, - вступила в разговор незнакомая мне женщина, - дедушка Карпа всегда на приезжих обижался, когда они нашу деревню называли - Чарушино. Всё объяснял: вот, мол, если бы село было, тогда - Чарушино. А у нас - деревня, потому на конце «а» пишется. Чарушина!
- Хороший был человек. Заботливый, - вступила в разговор незаметно подошедшая Евдокия Петровна. - Скамеечку вот нам на память о себе оставил.
- Да-а. И липы, - вздохнула тётя Марфа.
- Как? И липы его?
- А то. Он их весной сорок первого, перед самой войной посадил. Я тогда ещё девчушкой бегала. Всё помочь хотела.
Разговор на этом прервался, вынесли гроб.
Дорога к кладбищу пролегала мимо нашего дома. Дул встречный ветер, и я невольно обратил внимание на знакомое тарахтение. Я оглянулся и посмотрел на свой самолётик-флюгер. Он мелко вздрагивал на ветру и всё порывался устремиться вслед за нами, чтобы тоже попрощаться с тем, кто его когда-то смастерил…
Прошли годы. Из Николки Сомова я давно уже стал Николаем Семёновичем, сотрудником областной газеты. Обзавёлся женой, сынишкой.
Но пришёл день, когда я вспомнил вдруг деревню Чарушину и долго не мог побороть в себе какое-то неизъяснимое чувство тоски и тревоги по далёкому детству.
… Июньским полуднем я вышел из рейсового автобуса на памятной мне окраине и пошёл по знакомой улице в сторону нашего прежнего дома. Справа под пригорком зеркально отражала прибрежные камыши неторопливая Чаруша. Теперь она казалась мне совсем маленькой.
Я не узнавал окрестности. Вместо удерживаемых памятью образов деревянных домов, которые я так жаждал увидеть, взор мой то и дело натыкался на стандартные двухэтажные коттеджи с одинаково ровно подстриженными газонами в оградах.
Но вдруг я остановился. Брошенный мельком взгляд застрял в густо переплетённых ветвях двух состарившихся деревьев. Это были липы дедушки Карпы. Уже на бегу к ним, там я увидел и скамейку. Его. Чарушинскую.
С замирающим сердцем, как когда-то в детстве, осторожно сел я на краешек её плоской спины, теперь уже побуревшей и местами глубоко рассохшейся от минувших лет.
Ни наш дом, ни дом дедушки Карпы не дожили до этой запоздалой встречи. Сейчас на тех местах и дальше до самого кладбища, неухоженного и забытого, полновластно раскинулся коттеджный городок.
Скамейка под липами оказалась единственным островком из того, что когда-то называлось деревня Чарушина, единственным местом, которое пощадило время, единственной памятью о жившем здесь добродушном бородатом игрушечнике. На душе было и светло, и грустно.




Северная панорама
© "Северная панорама". При использовании материалов
ссылка на "Северная панорама" обязательна.