Павел Черкашин

Северная панорама

ПОД ЧУЖИМИ ЗВЁЗДАМИ КАВКАЗА



Серафима БУРОВА«Как всё-таки безмерно обостряются чувства человека к родным краям в условиях каждодневных боёв! Нигде я ещё не вспоминал с такой желанной тоской, с таким сладостным щемлением в сердце любимые места, как на войне. Сколько раз я ловил себя на том, что с зудящим, физически ощущаемым нетерпением жадно жду любого более или менее свободного часа, минуты, чтобы где-нибудь, совершенно неважно где, - в доте у бойницы в период тревожного ночного затишья, в послеобеденное время перекура, в малый промежуток между сном и усталой короткой дрёмой после очередной боевой смены, когда лишь одиночные выстрелы да сухие хлопки сигнальных и осветительных ракет нарушают нервозную тишину разрушенного опального города - можно будет молниеносно унестись мыслями к незабвенным местам приобской земли. Земли, на которой родился и вырос, которая не только наяву, но и вот так, в воображении, радушно примет меня как самого дорогого и желанного. И можно будет без всякой робости, на правах сына, пройтись воспоминаниями по любым заветным уголкам, что с трепетом и святостью бережёт память, именуя одним простым словом: родное».

Павел ЧЕРКАШИН. Память сердца (автобиографическое эссе). (Из книги «Под чужими звёздами Кавказа»).

Любимому ученику
…Бывают любимые ученики. Именно они помогают своим учителям сохранять веру в то, что и силы, и время, и жизнь были потрачены не впустую. Потому - люблю и питаюсь этой любовью к моим любимчикам. И, конечно, я не стану убеждать вас в том, что сужу о Паше Черкашине объективно. Я сужу о нём сквозь призму своей любовной памяти и считаю это - единственно справедливым взглядом на художника.
Он начал писать рано, но даже в пору наивных, полудетских своих стансов и элегий относился к литературному делу исключительно серьёзно, а к себе - требовательно. Но при всём при том его юношеская поэзия мне решительно не понравилась, я только не знала, как сформулировать своё отношение к ней, чтобы не обидеть автора, чтобы не причинить боль молодому человеку, умудрившемуся в свои незрелые годы исписать аккуратным почерком пять толстенных тетрадей стихов. Я, правда, не читала первые три, на мою долю достались две последние: № 4 и № 5.
Долго объясняла я молодому поэту и одновременно абитуриенту филфака, что юношеское литературное творчество не всегда даёт возможность диагностировать результаты литературных занятий во взрослом возрасте. Он слушал без волнения и, казалось даже, без особого интереса. У него в руках были страницы его нового произведения, и он терпеливо ждал случая предложить их мне на суд.
Это была проза. И вот она-то сразу произвела на меня сильное впечатление. Будто и не мальчик, а немолодой, успевший познать страдание и отчаяние, слабость человеческих сил и щедрость доброго Бога всех любящих жизнь, несуетливо, неспешно и доверительно делился с нами воспоминаниями о напряжённых и лучших мгновениях своей нешумной, но чистой и трудной жизни.
Первая его книга была прозаической - сборник рассказов «Анастасия». Две части книги очень точно воссоздавали два основных, как мне казалось и кажется, свойства души автора. Герой первой части «Полустанки жизни», конечно, автор, душа которого то судорожно сжимается, отзываясь на жестокости мира, то по-сыновнему благодарно и светло раскрывается навстречу и доброму прошлому и неизвестному будущему. Вторая часть - «Охотничьи тропы» - о другом. Её герой - таинственный мир. Это не просто природа. Это что-то другое.

Колокол войны звонит

Потом были новые сборники, в том числе и поэтические. Сегодня Павел Черкашин - автор далеко не единственной книги. Но одна из них мне особенно дорога. Это «Под чужими звёздами Кавказа». Её издание посвящается 200-летию милиции России. С нынешней милицией, не двухсотлетней давности, Павел до марта нынешнего года был связан по работе в пресс-службе УВД Ханты-Мансийского автономного округа. Эта работа и привела его, поэта, журналиста, художника, на Северный Кавказ… По доброй воле, но не туристом, не экскурсантом. Художник, он с первых шагов привык не церемониться с собой, не жалеть себя, всегда учиться и руководствоваться при этом совестью и любовью.
Впрочем, судьба выпускника филфака могла сложиться и более комфортно: без опыта пребывания в армейских казармах и без соприкосновения с изнаночной стороной жизни, без страшных впечатлений Грозного… Молодому человеку в своё время предлагали остаться в вузе, учиться дальше, работать… Он вполне мог бы сделать карьеру учёного средней руки, правда, пришлось бы поступиться некоторыми дорогими для него вещами и поменять приоритеты. Многих это не остановило бы. А его выбор был по-мужски красивым и мудрым. И в его отношении к войне сквозит то же мужское чувство собственного достоинства.
Есть очевидная, хотя и не всегда осознаваемая нами безнравственность, проявляющаяся в том, что мы, считая себя единой страной, живём в своём тыловом мире так, как будто войны в нашей стране нет. Нравственная потребность и ответственность перед сыном своим, перед всем, что любил и любит, заставляет автора найти удивительные в своей безыскусности слова, роднящие поэта-книжника и простого парня, несущего службу в условиях этой странной и страшной войны. Оттого и стихи этого цикла открывает такое привычное и узнаваемое - «Мама, здравствуй, ты писем от сына…»
Очень трудно писать об этой войне. Пройдут годы, развяжутся или разрубятся узлы, затянутся чьи-то раны… Как тогда будет выглядеть наше сегодняшнее благодушие? Кто поздним судом времени и совести будет признан виновным? …И отвечающим перед Богом и Миром? Но есть вещи, которые не изменят своего смысла и своей ценности при любом вердикте самого справедливого суда. Павел Черкашин пишет именно о них.
Деревья в Грозном скорбно молчаливы,
Хотя всё реже перестрелки и бои.
На чёрные от гари ветки сливы
Не прилетят весною соловьи.
Немногие черешни, абрикосы
В апреле пышным цветом оживут.
Кислотный дождь роняет щедро слёзы,
Которые нещадно землю жгут.
Простреленный навылет кипарис
Затягивает раны клейким соком,
А среди гильз расцвёл вчера нарцисс!
И… радостью пробило, словно током!
г. Грозный, 2000.
Любовь, побеждая расстояния, не просто делает близким далёкое. Границы и власть любви осознаются, когда родное отодвигается во времени и пространстве от сердца. Но именно тогда оно понимается тобою как главное в тебе.
До Сургута литерным составом
Из Чечни всего лишь суток пять.
Мы ещё пока в рассудке здравом,
Но уже устали воевать.
Хочется домой, к родным рябинам,
Тут лукавить глупо, ни к чему.
Скоро май, земляк, и… по машинам -
К кедрачам, в югорскую весну.
Мимо блокпостов до перевала,
Дальше через Терек и в Моздок.
Перекур. Посадка. И с вокзала
Литерным. На северо-восток!
г. Грозный, 2000
Единственное стихотворение, написанное в другом городе, - тюменское «По развалинам месяц…», но и оно о грозном, военном Грозном.
Нет ничего удивительного в том, что люди в тяжёлой ситуации и в чужих краях вспоминают родное. У Павла Черкашина есть его кедрачи, когда он в Чечне закрывает глаза. Что видят, когда опускают веки люди, родившиеся в Чечне? Потому мне особенно дорого стихотворение, написанное им уже дома. Оно завершает поэтический цикл не только потому, что принадлежит времени возвращения с войны. Но оно - неизбежное возвращение к войне, что гораздо более нравственно оправдано.
По развалинам месяц щербатый скребётся,
Тусклым когтем царапает уголь стропил,
Я сегодня в отгуле, так что мне неймётся,
Что не спится, ведь полночи час наступил.
Тихо вышел под звёзды, хоть зябко и сыро,
На созвездья чужие смотрю я с тоской.
Горный ветер Чечни дует властно и стыло,
Да урчит заунывно в траве козодой.
Долго выстрелов нет… Оттого и бессонно
Пью глазами разлитый в ночи Млечный Путь.
Лишь ракеты, одна за другой, монотонно
Режут траур войны… Не уснуть. Не уснуть.
г. Тюмень, 2000
Книга Павла Черкашина «Под чужими звёздами Кавказа» написана и издана человеком, осознающим, что нельзя вспоминать о войне только тогда, когда о ней нам считают необходимым напомнить по радио или телевидению или когда - не приведи Господи! - что-то взрывается и у нас. Колокол войны звонит… И кто-то пытается затушить её огонь своей кровью. Вот потому и появилась эта книга Павла Черкашина.

Серафима БУРОВА


Северная панорама