Павел Черкашин

Северная панорама

ОЖИВЛЯЯ ИСТОРИЮ



Кулаково… Каменка… Кулига… На административной карте Тюменской области - три населённых пункта, три точки, три сухих типографских слова. И вроде бы нет за ними ничего, достойного внимания. Так, какой-нибудь скучающий горожанин, уезжая в отпуск, пронесётся на машине мимо этих деревушек, ругая вечное и привычное русское бездорожье, и не увидит ничего, кроме одноэтажных убогих домиков, огородов, кустов сирени и черёмухи, кирпичных пятен «новых» сельских построек. Привычный и не слишком интересный пейзаж.
Не интересный, скучный - если проносишься мимо него со скоростью ХХI века, вперив глаза в кажущиеся близкими миражи карьеры, богатства, забывая при этом обо всём. И не замечаешь, как в безоглядной спешке оставил позади своих родителей (ну да, они есть, и письма им пишутся иногда, но это всё где-то там - в прошлом, по другую сторону реальности), своё детство, свою память, своё прошлое, самого себя. И вместе с твоими далёкими, смешными и наивными детством и юностью вдруг исчезает из жизни что-то очень важное, живое, тёплое, и иной раз, в короткие секунды торможения на жизненных поворотах, ты кажешься себе плоской картонной марионеткой, нелепо махающей руками и ногами в ответ на злые и беспорядочные рывки нити.
Кулаково. Каменка. Кулига. Три сибирских деревни, имеющих старинную, а то и древнюю историю. Не просто место на карте, но дом, воспитавший многие поколения, ставший истоком тысяч человеческих судеб. Эти три деревни видели на своём седом веку и шумные свадьбы, и горькие похороны, слышали праздничный благовест и рыдание вдов и матерей, не дождавшихся с войны своих мужей и сыновей. Они пережили православных царей Российской империи и партийных вождей Советского Союза.
История этих деревень с одной стороны похожа на историю сотен подобных им, с другой - уникальна и неповторима, как уникальна и неповторима судьба каждого человека. Занимаясь изучением прошлого России, её истории, иногда ловишь себя на мысли, что изучаешь историю российских столиц. Или то, как русская провинция откликалась и приспосабливалась к столичным нововведениям и изменениям. И провинция рассматривается как массовое явление, имеющее лишь свою региональную специфику - экономическую, социальную, национальную, демографическую, политическую… Но за этим естественным и необходимым в науке структурированием теряется что-то важное, история становится иногда схематичной, уплощённой, выставляя перед нами монохромные картины и графики. Русский крестьянин становится сословием, волостной и сельский сходы - органами управления, колхоз - специфической советской формой выкачивания денег из сельского хозяйства. История перестаёт быть живой, перестаёт быть историей твоей семьи, твоих предков, твоего посёлка - твоей малой родины. История становится слишком абстрактной, умозрительной, из неё исчезают люди, остаются лишь понятия и категории.
Очерк Павла Черкашина - попытка оживить историю трёх населённых пунктов, приблизить её к читателю, наполнить человеческими ощущениями и эмоциями.
Представляемый очерк, пёстрый, сотканный из причудливых цветных кусков, подобно домотканому половику-дорожке в крестьянской избе, он более похож на рассказ хорошего знакомого, с которым отправился на зорьку, похож на доверительную беседу у ночного костра. И исторические сведения, и краеведческие зарисовки автора одинаково наполнены теплом бережной и нежной любви к родному краю. Представленные материалы местами напоминают экспедиционный дневник. В нём нет попытки обобщить, сделать выводы, это просто чёткая констатация фактов, рассказ о том, что произошло. Но именно эта форма подачи материала в большей степени соответствует жанру краеведческого очерка.
Каждая описываемая деревня предстаёт перед нами в лицах её жителей: бабы Каши, Анны Степановны, Аполлинарии Ивановны. Они являются как бы собирательным образом всех бабушек, с которыми довелось пообщаться автору очерка. В их рассказах слышатся голоса всех тех, кто когда-то жил здесь, пытался сохранить в социальных катаклизмах и потрясениях смутного времени простоту и чистоту в общении друг с другом, чувство единения с природой, миром. Голоса тех, кто здесь работал, любил, воспитывал детей.
В памяти этих женщин хранятся воистину бесценные богатства, надо только искренне захотеть их услышать, и это автор очерка делает умело, талантливо, бережно, слушает с неподдельным вниманием и глубоким интересом. Это видно по записям бесед. Вопросы автора почти не приводятся, но они ясно угадываются по ходу рассказов бабушек. А ведь пожилые жители деревень всегда очень чутко определяют, интересны гостю их повествования или он их записывает лишь ради галочки в экспедиционном отчёте. И никаким притворством не восстановить порвавшуюся из-за нечуткости и невнимания нить общения, не заставить продолжать разговор замолчавшего рассказчика.
Перед каждой из трёх частей очерка, посвящённых трём деревням, даются краткие исторические справки, позволяющие избежать в повествовании замкнутости, отчуждённости, сочетающие историю этих деревень с общей историей края. Эти исторические справки не претендуют на полноту, они как бы очерчивают контуры и силуэты прошлых лет и событий. И уже потом эти силуэты заполняются живой краской воспоминаний. Эти записи иногда настолько полно сохранили своеобразие живой человеческой речи, что обманчиво кажется, будто автор подвергнул их минимальной литературной обработке. Так и видишь себя вместе с автором за столом, пьёшь крепкий чай с домашними пряниками, медленно крутится кассета в диктофоне, а напротив - старушка тихо и неторопливо перебирает в памяти бусины дорогих воспоминаний, рассказывает о радости и горе, о людях, о традициях, о жизни. Неторопливо идёт своим чередом беседа, и вдруг понимаешь, что именно этот рассказ, эта жизнь - и есть настоящая история, живая, трепетная. Та история, которая зачастую утрачивается в серьёзных научных исследованиях. История, отсутствие которой делает научные труды интересными лишь для специалистов.

Алексей Опейкин,
и. о. заведующего отделом истории ГУ ХМАО
Музей Природы и Человека,
Евгения Опейкина,
научный сотрудник ГУ ХМАО
Музей Природы и Человека.

Северная панорама